callmycow (callmycow) wrote,
callmycow
callmycow

Categories:

Адмирал Завойко как коммунист,

не признававший частной собственности.
Это мнение А.И. Петрова, талантливого офицера-организатора, которому довелось служить в подчинении Завойко в Николаевске.
(См: А.И. Петров. Амурский щит. Записки первостроителя Николаевска-на-Амуре. Составитель Т.В.Пестинская. Под редакцией доктора исторических и кандидата географических наук А.И.Алексеева. 1974 г.)
Да, кстати, сам мичман Петров. Дагерротип, однако:

(Интересно, почему пуговицы на леву сторону?)

Как сообщает Петров, Н.Н. Муравьёв всячески старался, чтобы контр-адмиралы Невельской и Завойко между собой не спелись, даже по возможности препятствовал их встречам. Но оба адмирала и без того были достаточно амбициозны и не склонны к компромиссам. С Муравьёвым Завойко тоже потом рассорился (говорит Петров), не сумев убедить его выбрать другое место для базы флота, вместо Николаевска.
Но распри, даже интриги и личная неприязнь никак не отменяют заслуг каждого деятеля. Невельскому памятник есть, Муравьёву-Амурскому тоже; Завойко - в настоящее время только на родине, но на Дальнем Востоке был и снова будет.

Но вот вам фрагменты воспоминаний А.И. Петрова, обогащающее иконописное представление о личности В.С. Завойко. (Видно сразу, что Петров был приверженцем "партии" Невельского, а у Завойко, по тому же самому, ходил в "фаворитах" - кавычки иронические.)

"По приезде поручика Л. А. Попова с эскадры, которую он ввел в реку, он мне передал свой разговор с В. С. Завойко на фрегате. «Какой такой есть у вас мичман Петров, который у Невельского всем ворочал и делал, что хотел? Не родственник ли он Невельского?» Из этих слов Завойко можете заключить, что я мог ожидать от него хорошего...Вскоре получаю приказание ко 2 августа окончить отчетность по экспедиции и сдать все имущество содержателям Петропавловского порта. Ну, думаю, хоть до 1 августа буду покоен. Не тут-то было. Один день приказывают идти на работу на батарею, а через несколько дней назначают в портовую комиссию для приема всего поступающего в магазины имущества. Потом назначают дежурным по порту. Одним словом, мне покоя не дают. Нередко будят в четыре часа утра, требуют к Завойко для каких-нибудь пустяков...
<...>
Я получал много бумаг и предписаний от Завойко по части разных требований, справок, указаний и разъяснений, потому что Невельской форменно писал к Завойко, чтобы обо всем по хозяйству и работам относились ко мне. В числе этих предписаний однажды получаю: «Так как адмирал Невельской донес генерал-губернатору, что заготовлено для построек двенадцать тысяч бревен и так как всеми работами заведовали Вы, то чтобы Вы указали, где лежат эти бревна». На такое предписание я просто был в затруднении отвечать, потому что двенадцать тысяч бревен и вытащить людям на себе не было никакой возможности. Я донес, что две тысячи бревен действительно лежат в разных кучах, и то в лесу, а более нет. Этим ответом, конечно, были недовольны и Невельской и Муравьев.
<...>
Однажды я получаю требование отправить находящийся у меня ящик с железными опилками в Мариинск для исправления парохода «Аргунь». Я отвечаю Завойко, что никакого ящика с опилками у меня нет и не было. Через несколько дней приходит вторично из Кизи требование этих же опилок с указанием, что они мне были сданы с парохода «Аргунь». Я опять доношу Завойко, что никаких и никогда мне опилок с парохода не сдавали. Проходит несколько дней, как однажды утром будят меня в четыре часа правитель канцелярии губернатора Лохвицкий (теперь енисейский губернатор) и капитан-лейтенант В. К. Кораллов95. Я даже испугался со сна.
«Что такое?» — спрашиваю. Говорят: «Давайте нам опилки. Муравьев бесится. Прислал урядника Пестрякова, который сказал ему, что знает, где стоят опилки. Муравьев приказал все ваши магазины перебрать». Оделся. Идем в магазины. Пестряков-дурак тут же. Ну, конечно, не могли найти. Идем к Завойко. «Помилуйте, ваше превосходительство, чего ищете, когда знаю положительно, что их нет». — «А не хотите ли посмотреть, что пишет генерал-губернатор мне?» Выносит мне бумагу и читает: «А за небрежное хранение казенного имущества мичмана Петрова посадить на три дня на баржу под арест».
Можете себе представить, как я был огорчен неблагодарностью начальства. Я трудился как вол, как в то время никто, — и ни за что на баржу под арест! «Не­ужели, ваше превосходительство, за все мои труды в экспедиции меня ни за что посадят под арест?» — спросил я Завойко. «Нет, вас не за что арестовывать. Я вижу, что они сами не знают, чего ищут, но вы подайте мне в оправдание рапорт», — отвечал мне Завойко. Я сейчас же начертал рапорт, в котором просил, прежде чем меня обвинять, указать мне, кто сдавал или хоть приносил в магазин опилки. Просил произвести следствие. Попросил Д. Д. Губарева, который с приходом судов перебрался жить ко мне, поправить рапорт, переписал его и понес к Завойко. Завойко, прочитавши его, сказал: «Отлично, Я в подлиннике пошлю к Муравьеву, пускай его читает и краснеет. Вперед не будет горячиться и требовать чего нет». Благодаря только тем неприязненным отношениям, которые были между Завойко и Муравьевым, Завойко, желая сделать неприятность Муравьеву, принял мою сторону. В противном случае он меня, наверное, арестовал бы.
<...>
Команды и офицеры были совсем не обеспечены продовольствием. По Амуру доставляли провиант и спирт, и то в очень умеренном количестве, и более ничего. Хорошо, что благодаря распорядительности П. В. Казакевича пришло одно американское купеческое судно, па котором главными продуктами были кабанина и бордоское красное вино. Чая и сахару было очень мало, так что весь запас провизии был взят в казну и все из магазина выдавалось по запискам и с разрешения губернатора. Некоторые офицеры имели стол у Завойко, большинство же — в клубе. За 20 рублей в месяц желающие имели в клубе обед и ужин...
<...>
Но каково было пережить эту зиму нижним чинам, в особенности семейным! Для них оставалась только одна рыба и кабанина, даже не было любимого всеми чая. Если кто доставал хоть четверть фунта, то считал себя счастливым человеком, когда и офицеры его не имели. Обеспечение продовольствием с 1855 по 1856 год было хуже всякой критики, даже хуже, чем мы были обеспечены в экспедиции в 1852 году. Кто тут виноват? Конечно, солдатско-казацкий взгляд Н. Н. Муравьева. Он еще в 1852 году доказывал, с каким провиантом солдат должен жить, и если есть рыба, то это роскошь, не говоря уже о чае.
<...>
6 декабря состоялось открытие клуба. Был молебен, обед и вечер, но я по болезни не смог присутствовать. Офицерство заняло номера наверху еще в начале ноября и обедало внизу в столовой, а клуб еще не был готов.
<...>
Клуб был поставлен сзади пакгауза, вровень с первой линией, так что перед ним образовалась большая площадка. Это было двухэтажное здание, в одиннадцать окон на фасад, шириной около семи сажен. Внизу было помещение для клуба, т. е. столовая, бильярдная, зал, гостиная, уборная и два хода на обе стороны. Наверху был в середине коридор и по бокам комнаты, как номера, по одному окну на обе стороны. В этих комнатах помещались холостые малых чинов офицеры и чиновники по два и по три человека. Клуб был покрыт железом. Внизу стены и потолки были обиты парусиной и выкрашены. Зал был в пять окон на реку, очень вместительный для танцев. По стенам были устроены кушетки, обитые красным драдеданом.
<...>
Но не все счастливцы могли иметь помещение в клубе. Это имели только те, кто снискал благоволение Завойко, а многие помещались у женатых матросов в слободке, которым тоже, по примеру казаков, дана была льгота и позволили строить домики по плану Завойко. Кроме сказанных построек был закончен еще дом, который имел четыре окна на реку. Два окна, т. е. одну комнату и кухню, занимал командир 47-го флотского экипажа Н. Н. Назимов, а другие два окна — Морское училище, в котором тогда было двенадцать мальчиков. Кроме того, был выстроен дом для отца Гавриила и нанизу в порту изба, где помещалась контора над портом. Штаб был помещен в самой первой казарме № 6.

Казармы, клуб и матросская слободка к зиме кое-как пристроились, хотя в слободке много изб было без крыш. В слободке было выстроено около шестидесяти домиков или изб. Но, несмотря на это, как семейные офицеры, так и нижние чины жили очень тесно, а тем более казармы, срубленные из совсем свежего леса, имели огромное и плачевное влияние на здоровье людей. Если бы не было упущено время в пререканиях Завойко и Муравьева о негодности Николаевска, а прямо, как пришли первые команды, было бы преступлено к постройке казарм и не пропустили бы два лучших летних месяца, то можно было бы обстроиться и лучше, и суше, и шире.
Когда собралось офицерство, т. е. после установки судов в Пальво, приказом Завойко последовали назначения: командиром 47-го флотского экипажа — капитан-лейтенант Назимов, командиром всех сводных команд с фрегатов — капитан-лейтенант Лесовский, капитаном над, портом — капитан-лейтенант князь Максутов, начальником штаба — капитан-лейтенант Чихачев, штаб-офицером — капитан-лейтенант Скандраков, а других не помню.
Я раньше говорил, что Б. С. Завойко относился ко мне очень враждебно, постоянно давая мне несколько занятий, при всякой встрече видел мою неисправность и сумел несколько раз не давать жалованья. Однажды в августе вечером призывает меня начальник штаба Н. М. Чихачев (в экспедиции мичман) и говорит: «Адмирал приказал послать к вам Хомякова описать ваш дом, который, он говорит, принадлежит не вам, а казне». Конечно, я стал Чихачеву доказывать, что дом мой. На это он мне посоветовал идти к адмиралу и объясниться.
Прихожу к Завойко и говорю: «Ваше превосходительство, вы хотите у меня отнять мой дом?» — «Да, потому, что он казенный, выстроенный на казенные деньги», — отвечал Завойко. Я начинаю доказывать, что он выстроен на мои средства, что я могу представить людей, которым платил за работу. Казенный только кирпич, который мне дал Невельской, как и всем, кто строился в слободке. «Знаю я, как вы платили деньги, — отвечал Завойко. — Я вам сказал, что дом не ваш, а казенный, и более с вами разговаривать не хочу». Что после такого ответа оставалось делать, как только уйти.
Я опять пошел к Чихачеву просить, чтобы он наконец доказал Завойко незаконность его действия, прибавив, что я буду жаловаться генерал-губернатору, так как вся слободка более казенная, чем мой дом: там кроме земли и кирпича была дана помощь и досками, и стеклами, и другими мелочами. Тогда пускай отнимают у всех. Вероятно, эти доводы убедили Чихачева, а он в свою очередь убедил Завойко, потому что меня оставили в покое.
Но я убедился, что, по понятиям Завойко, собственности не должно быть, а потому воспользовался предложением лейтенанта Тимофея Можайского продать ему дом. Он, живши у меня довольно удобно, не знал, где теперь приютиться, а денег у него было много. Во избежание дальнейших передряг я продал дом Можайскому за 750 рублей с условием, что до 1 ноября я имею право жить в своей квартире, а во-вторых, сделать к нему какую угодно пристройку, не портя стен, с тем условием, что к 1 июня 1856 года я обязан всю пристройку снести.

Совершив продажу дома в начале сентября, мне нужно было подумать, куда приклонить голову, а потому я затеял пристройку к кухне. К 1 ноября я пристроил кухню, спальню и столовую. Это были все клетушки: спальня шириной в одну сажень, а длиной две сажени; столовая полторы сажени в квадрате, кухня тоже. В кухне была плита, в зале — маленькая железная печь, почему зимой всегда было холодно, а в спальне — голландка. В этой комнате мы, т. е. я и Д. Д. Губарев, который тоже переехал ко мне, и обедали, и чай пили, и спали; в ней всегда было тепло, несмотря ни на какие морозы. Хотя эта комната была и маленькая, но наша любимая.
Так как по случаю войны было разрешено офицерам носить серые шинели, то и я себе сшил шинель, и так она мне понравилась, что, даже когда война кончилась, я все ее носил почти до прибытия губернатора П. В. Казакевича, т. е. до августа 1856 года.
<...>
Раньше я говорил о своих занятиях. Я был до глубокой осени затычкой, т. е. во все нелегкое. И в комиссии по приемке имущества, и на работе дежурным по порту, и занимался отчетом по экспедиции. До того я был занят, что решился идти к В. С. Завойко и просить, чтобы он меня от чего-нибудь освободил. Хотя Завойко и сказал мне: «А! Вы отказываетесь от службы. Хорошо, я вам велю не давать жалованья», — но я к этим фразам привык, слушая их очень часто, а все-таки на другой день был уволен от работ и от комиссии. В сентябре я получил от Н. Н. Назимова предложение, не думаю ли я идти в экипажные адъютанты, а вместе с тем и заниматься математикой, историей и географией в Штурманском училище с оплатой 15 рублей в месяц. Хотя вознаграждение и ничтожное, но я согласился, только бы избавиться от всех занятий по порту и не встречаться с Завойко... Когда состоялся приказ о назначении меня адъютантом (25 сентября), я был несказанно рад, что избавился от разных неприятных поручений от Завойко, которые могли меня ожидать.
<...>
Я забыл сказать, что в Де-Кастри, уже по уходе Муравьева, пришло из Петропавловска американское судно с семейством адмирала Завойко, которое через Мариинск прибыло в Николаевск. Завойко повеселел. Изредка он кое-кого приглашал на вечер к себе, но я не знал, как к нему отворяются и двери.
На праздниках в клубе были обеды и вечера, на которых я с удовольствием бывал. Тут я первый раз в жизни, хотя и плохое, видел клубное и общественное удовольствие. Под весьма плохую музыку, состоявшую из самоучек-камчадалов: двух скрипок (один левша), барабана, тарелок, треугольника — всего пять человек, танцевали с увлечением. Было всего одиннадцать дам: Сахарова, Семенова, две девицы Чудиновы, Чупрова, девица Новограбленнова, жена Хомякова, вдовушка, впоследствии замужем за доктором Давыдовым. Но жены Завойко, Бачманова и священника Гавриила не танцевали. «Восьмерке» отдавали преимущество. Нужно было видеть, с каким увлечением танцевала молодежь до двух и трех часов утра. Я и тогда был старик. Не пускался в танцы, а садился за бостон.
<...>
Теперь мне нужно кое-что сказать о личности адмирала В. С. Завойко. Это был тяжелый человек в полном смысле слова. Без образования сам, не любил образования в других и вследствие этого предпочитал людей, выслужившихся из простых...
Несомненное достоинство имел Завойко — это была его деятельность. Он вставал с рындой, везде был сам, но и тут пересолил — был мелочен и придирчив. Насколько заботился как о помещении, так и о пище нижних чинов, настолько же ему было мало заботы о людях развитых. Он так поставил себя, что его все боялись, избегали, чтобы не встречаться, как чумы. Если он встретит кого-нибудь в рабочий час не у дела, глядишь — приказ: назначается на какую-нибудь тупую работу.
По его понятиям, все с зарей должны быть на ногах, хотя у одной и той же работы по три офицера, но непременно чтобы все толкались.
Так как сам ничего никогда не читал и не имел потребности, он считал и устройство библиотеки делом пустым и лишним. Библиотека из Петропавловска была перевезена в бочках, которые до глубокой осени валялись на берегу... Так всю зиму она почти не была разобрана, и только к весне было поручено чиновнику Горемыкину ее разобрать. Половина книг и журналов оказалась или без начала, или без конца.
Привезенный провиант на баржах был весь подмочен и сверху — вероятно, текли палубы, — и снизу, так что в порту расстилали брезенты, и на них высыпалась мука и сортировалась. Образовавшуюся кору и гнилые комки отбрасывали в негодность. Эта операция очень не нравилась как Муравьеву, так и сдатчику майору Буссе. Они требовали, чтобы провиант принимался, как прибыл, и весь, как годный. Но Завойко этому воспрепятствовал, назначив приемную комиссию, в которую попал и я. Это была первая причина для ссоры Завойко с Муравьевым".


Повторимся: показания А.И. Петрова не являются полным окончательным диагнозом В.С. Завойко. В частности, вряд ли можно называть неучем человека - воспитанника морского корпуса, совершившего два кругосветных путешествия (во время которых самообразование - первое дело). Неубедительно обвинять в нелюбви к чтению автора "Впечатлений моряка...", весьма умело и художественно написанных. Не сомневаясь в добросовестности старика Петрова, на ус мотаем, но поправочки на чел. фактор делаем.))
Tags: Завойко, История, Люди
Subscribe

  • Крест над обрывом

    Пару дней назад приметил на Никольской сопке крест. Не замечал его раньше. Вряд ли он памяти англо-французского десанта. Но любопытно…

  • Тринидад (без Тобаго)

    Вот такая версия подвига Семёна Удалова: - из книги А. Ф. Погосского "Оборона Севастополя". Это четвёртое издание рассказов для народа,…

  • Прорыв

    Я получил по почте книгу - в признательность за то, что консультировал одного из авторов по некоторым вопросам. Книга называется "Записки о…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments