callmycow (callmycow) wrote,


Смерть адмирала Прайса – рассказ капеллана Хоулма

Рассказ приведён профессором Майклом Льюисом. Собственно, и показания капеллана, и вся статья Льюиса опубликованы в русском переводе Юрия Завражного AKA filibuster60, в книге «Забыть адмирала!» Имея страсть к первоисточникам, я решил поместить и оригинальный текст. Сдуру начал было переводить сам, но после третьего абзаца взял перевод Юрия, немного подляпав своими поправками. Например, вопрос адмирала «Will God forgive me?» Юрий переводит «Бог да простит ли меня?» Частица «да» создаёт повелительное наклонение, т.е. «пусть простит». Соответственно, я поправляю: «Простит ли меня Бог?» Ну и прочая такая мелочь.
Оригинал затем и дан чтобы и меня поправили тоже, где я ошибаюсь или не улавливаю нюанс. А может, кому-то перевод только мешает.
Много претензий к самому Льюису. Но большое спасибо ему за публикацию!
Всё под катом.

By Michael Lewis
(Mariner's Mirror, vol. 49, 1963, no. 4, pp. 265-272)

My principal reason for resuscitating a far from creditable naval episode of the mid-nineteenth century is the coming to light of a document hitherto, I think, unpublished. It was sent to me by Mrs R. V. W. Stock, of St John's Wood, whose kind permission I have to use it here. It takes the form of a letter written by the Rev. Thomas Holme, Chaplain in the flagship of the Rear-Admiral commanding the British Pacific Squadron, and dated 12 September 1854. It is not the original, but a copy made almost at once by the recepient, who was, from internal evidence, mr Holme’s wife. What happened, no doubt, was that she, or some member of her family, made several copies to forward to any friends or relatives who might well be interested in its very unusual contents. Evidently the copier transcribed the whole of the first part of letter, which related the really unique incident. But in the second part which describes the action which followed the incident, the manuscript becomes a mere series of extracts, designed, probably, to supplement knowledge already served up in the public press, adding, and commenting upon, first-hand details not there to be found. The whole manuscript is printed here, but in two halves. The first can stand by itself in its proper place; the second becomes meaningful only after the omitted details have been replaced in summary form.
The Anglo-Russian war broke out in 1854 developed in that year on four fronts – the ‘Crimean” (which gave the whole war its popular name); the naval campaign in the Baltic; the interesting but almost forgotten little affair in the White Sea; and – the one which concerns us here – the operations in the Pacific. This last, too, has been somewhat neglected, especially on the British side; perhaps because most Victorians were altogether too complacent to dwell upon that they saw fit to dismiss as a ‘reserve’; but which the writer of this letter (who, as an eye-witness, had the disagreeable truth forced upon him) could only stigmatize as a ‘bloody defeat’.
The Anglo-French squadron in the Pacific was quite strong in force, consisting of nine ships carrying between them 282 guns. Where it was much weaker was in purpose; and, it must be added, in its high command.
From the first there seems to have been no plan of campaign worth the name. The Allies met at Honolulu in July. Here they learned of two Russian ships, a frigate and a corvette, lying dismasted at Petropaulovski, the principal, but still small, Russian port on the east coast of Kamchatka. Thither they sailed, arrived on 29 August and, after a singularly inept reconnaissance, decided upon a direct frontal assault next day. Why they so decided is not very clear, since the reconnaissance, perfunctory as it was, had revealed that the place was exceedingly well defended: and there would be but little more than prestige value in taking it.
Next morning – after the anchors were up and when the fleet was actually standing in to the attack – the operation was suddenly postponed: not, unfortunately, because the Admiral had had second thoughts, but for a far stranger reason: which brings us back to the Squadron’s second and most serious weakness – its high command.
The French C.-in-C., Rear-Admiral Febvrier-Despointes, was a sick old man, negligible in the combined squadron, and negligible in this story. But the British C.-in-C, Rear-Admiral David Price, promised better. A Welshman, sprung from good families in Caermrthen and Brecknock, he was, in 1854, 64 years old, and (theoretically) been in the service for 53 of them. This was his first flag-command, he having been promoted Rear-Admiral in 1850, and only in 1853 appointed to lead the Pacific Squadron. To us of today he would appear over-old for such a post, and very definitely under-experienced to fill it. The sequel shows clearly enough that he was both: but in a Service not yet emerged from that great promotional block which had blighted its officers ever since the end of the Napoleonic War, he was by no means exceptionally old nor markedly inexperienced. Indeed, compared with his contemporaries in comparable posts, he was almost young – Napier (the Baltic) was 68, Dundas (Black Sea) 69 – with a record of active service somewhat better than average.
A summary of service is relevant:
Date (Age)
1801 (11) To sea. Present at battle of Copenhagen.
1803 (13) Midshipman. To West Indies. Much small-boat work
1805-08 (15-18) In Centurion [Centaur!] under Sir Sam. Hooh. In action off La Rochelle, and, under Gambier, at Copenhagen (wounded)
1809 (19) Acting-Lieutenant. In small boats heavily engaged with (and twice captured by) the danes
1809, Sept. Confirmed Lieutenant
1811 (21) Heavily engaged in boatwork off Barfleur. Severely wounded and invalided for a year
1812-13 (22-3) In big ships, off Cherbour and Toulon: much service
1813 (23) Promoted commander
1814 24 In operations against Baltimore, the Potomac and New Orleans. Dangerously wounded, but highly reported on and
1815 (25) Made Post for services
[Here is a fine fighting record: fully employed save when recovering from wounds. But note the sequel.]
1815-34 (25-44) Unemployed
1834-8 (44-48) Commanded the Portland (50) in Mediterranean
1838-46 Unemployed. Living in Brecknock, of which county a J. P.
1846-50 (56-60) Superintendent, Sheerness Dockyard
1850 (60) Promoted Rear-Admiral
1850-53 (60-63) Unemployed
1853 (63) Appointed to Pacific Command

It is to be observed that, after being made Post for his dashing front-line services, his subsequent record was: Employed afloat 4 years Employed ashore 4 years Unemployed 30 years. It would seem fair, then, to summarize him thus.
It would seem fair, then, to summarize him thus. In his young days a bonny fighter; but in his prime almost completely divorced from the profession in which he had shone, losing not only the continuity of experience which comes from a regular advance upwards, but even, after a while, the feel of it. If we may judge by what we know of other contemporaries in like condemnation with himself, he very likely spent much unprofitable time in prowling round the Admiralty, soliciting an appointment which never came. But, otherwise, we do not even know how he passed that first long 19 years – the years of his prime, from 25 to 44; nor how he felt about it all. At last, however – and it looks almost like an official sop to his feelings – he was allowed to learn how to command a 50-gun ship. But then, the naval wilderness again, in which he learnt, no doubt, how to deal with the poachers, the drunks and the ne’er-do-wells of his own county. Then he was given a glimpse of ships again – but in the docks, not at sea; then back to the old Brecon round, though now entitled on big county occasions to sport his flag-officer’s uniform. Had he what the more stolid Englishry call 'the Celtic temperament'? Was he imaginative, excitable, mercurial, introspective? Very possibly; but who knows? And was he frustrated or soured? Again possibly; but probably not, seeing that he had fared, on the whole, so much better than most of his contemporaries.
On the other hand, was he by 1854 at the top of his naval form, professionally armed, cap-à-pie, against all naval occasions and emergencies: ready and eager to grasp this greatest chance of his naval career? That, it is to be feared, is quite another story. Let his Chaplain bear witness:
Очевидец Петропавловска, 1854 г.
Статья Майкла Люиса
(Mariner's Mirror, vol. 49, 1963, no. 4, pp. 265-272)

Поводом поднять из небытия не самый славный эпизод военно-морской истории середины XIX в. явилась находка документа – полагаю, прежде не публиковавшегося. Мне прислала его г-жа R. V. W. Stock из Сент-Джонс-Вуда и любезно дозволила его цитировать. Это – письмо, написанное преподобным Томасом Хоулмом (Thomas Holme), капелланом контр-адмиральского флагмана британской Тихоокеанской эскадры, от 12 сентября 1854 года. Это не оригинал, но копия, сделанная вскоре после получения адресатом – очевидно, супругой г-на Хоулма. Несомненно, она сняла одну или несколько копий, чтобы переслать друзьям или родственникам, которых могло заинтересовать весьма необычное содержание. Первая часть письма, с описанием небывалого инцидента, скопирована полностью; из второй части, с описанием полседующих событий, сделана только серия выписок – видимо, чтобы дополнить сведения, уже известные из газетных публикаций, кой-какими подробностями из первых рук. Ниже документ приводится полностью, но поделен на две части. Первая часть имеет самостоятельное значение, вторая даётся после краткого обзора, восполняющего опущенные подробности.
Англо-русская война развернуась в 1854 году на четырех фронтах - крымском (который дал ходовое имя всей войне), балтийском, беломорском (интересный, но почти забытый эпизод) и, наконец, тихоокеанском, который нас сейчас интересует. Этот последний был отчасти обделён вниманием, особенно с британской стороны: викторианский англичанин слишком самолюбив, чтобы вдаваться в подробности событий, преданных умолчанию, но которые автор этого письма (лично столкнувшийся с неприятной правдой), смог назвать только «кровавым поражением».
Англо-французская тихоокеанская эскадра была достаточно сильна, имея в составе девять кораблей, несущих 282 пушки. Слабостью эскадры было назначение [неясность цели?]; и, добавим, её высшее командование.
Поначалу, похоже, никакого плана кампании как таковой и не было. Союзники встретились в июле в Гонолулу. Там они узнали, что два русских корабля, фрегат и корвет, стоят со снятыми мачтами в Петропавловске – важнейшем, но маленьком порту на западном побережье Камчатки. Туда эскадра и пришла 29 августа и, после однократной бестолковой разведки, была назначена лобовая атака на следующий день. Почему они так решили, не вполне ясно, ибо разведка, даже поверхностная, показала, что город чрезвычайно хорошо защищен и смысл брать его едва ли больше чем вопрос престижа.
На следующее утро, когда эскадра снялась с якорей и практически стала на позицию атаки, вдруг был дан отбой: увы, не потому, что адмирал передумал, а по причине ещё более необычной, которая возвращает нас ко второму слабому месту эскадры, и более серьёзному эскадры - её высшему командованию.
Французский главнокомандующий, контр-адмирал Феврие-Депуант, был больной старик, его роль незначительна как в руководстве соединённой эскадрой, так и в нашем рассказе. Но британский главнокомандующий, контр-адмирал Дэвид Прайс, выглядел более обещающе. Валлиец, отпрыск хороших семей Кермартена и Брекнока, он в 1854 году достиг возраста 64-х лет, из которых (теоретически) имел 53 года военно-морского стажа. Он стал контр-адмиралом в 1850 году, и только в 1853 году назначен командовать Тихоокеанской эскадрой, впервые получив такое высокое назначение. По нынешним меркам он староват для такой должности, и вместе с тем недостаточно опытен. То и другое наглядно показывает табличка ниже; однако стаж его примерно таков же, как у большой группы высокопоставленных офицеров, занимавших посты ещё с конца наполеоновских войны; рядом с ними он не перестарок и не так уж малоопытен. Действительно, если сопоставить с другими главнокомандующими, он был почти юнец – Непиру (Балтика) было 68, Дондасу (Черное море) 69 лет – да и записей о действительной службе он имел несколько побольше, чем в среднем.
Послужной его список вкратце таков.
Дата (возраст, лет)
1801 (11) Вышел в море. Участвовал в битве под Копенгагеном.
1803 (13) Мичман. Вест-Индия, на малых судах.
1805-08 (15-18) – На корабле «Centurion» [«Centaur»!] под командованием сэра Сэмюэля Худа. Действия под Ла-Рошелью и у Копенгагена (под командованием Гамбиера), ранен.
1809 (19) Действующий лейтенант. Отважно дрался на малых судах с датчанами и дважды взят в плен. 1809 (сентябрь) – подтвержденный лейтенант.
1811 (21) Отважно дрался при Барфлере. Тяжело ранен, выведен из строя на год.
1812-13 (22-23) На больших кораблях под Шербуром и Тулоном.
1813 (23) Произведен в коммандеры. (Капитан II ранга.)
1814 (24) В операции против Балтимора; Потомак и Нью-Орлеан. Тяжело ранен, но отмечен высоко.
1815 (25) Пост-кэптен. (Капитан I ранга.)
(Здесь прекрасная боевая запись: полностью пригоден к службе по выздоровлении от ран. Но посмотрим дальше.)
1815-1824 (25-34) Отставка.
1834-38 (44-48) Командир 50-пушечного корабля «Portland» (Средиземноморье).
1838-46 (48-56) Отставка. Жизнь в Брекнокшире, должность мирового судьи.
1846-50 (56-60) Суперинтендант верфей в Ширнессе.
1850 (60 лет) Произведен в контр-адмиралы.
1850-53 (60-63) Отставка.
1853 (63 года) Назначен на Тихоокеанскую эскадру.

Как видим, после получения пост-капитанства, заслуженного в боях, его послужной список насчитывает: службы на флоте – 4 года, службы на берегу – 4 года, отставки – 30 лет.
Представляется справедливым суммировать именно так. В своей молодости – отважный воин; в расцвете сил был полностью отлучён от профессии, в которой блистал, теперь не только не наживал нового опыта по мере карьерного роста, но даже, через некоторое время, теряя былое чутьё. Весьма вероятно, – как мы можем судить по исповедям его коллег и современников, – он провел много времени, безуспешно околачиваясь вокруг Адмиралтейства и ожидая назначения, которого всё не было. Так или иначе, мы не знаем, ни как он провел эти долгие 19 лет – лучшие годы от 25 до 44 лет, ни что он в этой связи чувствовал. Наконец-таки – и это выглядит почти как официальная подачка его чувствам, – ему позволили попрактиковаться в командовании 50-пушечным кораблем. Но потом снова «моряку пустыня» (т. е. суша), где он, без сомнения, поднаторел в борьбе с браконьерами, пьяницами и злодеями своей собственной страны. Затем вдали снова забрезжили паруса и мачты, но в доках, а не в море; и вновь возвращение в старое графство Брекнок – хоть и в форме флаг-офицера. Имел ли он то, что бесстрастные англичане называют «кельтский характер»? Действительно ли он был впечатлительным, легковозбудимым, пылким и склонным к самолюбованию? Очень возможно, но кто знает? Был ли он расстроен или оскорблен? Снова возможно, но вряд ли – видя, что жил он в целом намного лучше, чем большинство его современников.
С другой стороны, был ли он в 1854 году на пике своей военно-морской «формы», профессионалом с головы до ног, готовым к любым коллизиям, полным решимости не упустить этот самый великий шанс его военно-морской карьеры? Боюсь, что это совсем другая история. Предоставим свидетельствовать его капеллану.

“H.M.S. President Sept. 12, 1854.
It has pleased God that I should have most dreadful events to record. Instead of the bloodless victory which I confidently anticipated at Petropaulsovki, our arms have met with a most bloody defeat: and this unhappy termination was preceded by a tragedy perhaps more horrible than has ever happened in the British Navy.
At one o’clock, as the order was given ‘hands up anchor’, I remarked to the Admiral that I hoped there would be nothing for me to do. He replied, 'I hope not indeed, Mr. Holme', and then added quickly, 'except to return thanks after the victory'. I then went to my cabin, and was just finishing a note to you, bidding you goodbye in case anything happened to me, when I heard my name loudly called, and rushing to see what was the matter, was told to hurry up at once to the main deck, as it was supposed the Admiral had shot himself, and was calling loudly for me.
I found this was too true. The unfortunate man, after my leaving him, had gone down to a little side cabin where his pistols were, and placing one of them to his left breast, had tried to shoot himself through the heart. The bullet, however, had taken a slightly different course and gone into his lungs, inflicting a mortal wound but not one wich caused instantaneous death. He was perfectly sensible, and cried out as soon as he saw me, ‘Oh, Mr Holme, I have committed a fearful crime. Will God forgive me?’
I tried to direct his thoughts to the unlimited mercies of God, and read and prayed with him till his death, which took place at five o'clock the same evening. I think he was truly penitent for the great crime he had committed; and I trust that God forgave him. He joined with me most earnestly in every prayer which he knew, and when in, being in much agony, he cried out, ‘Oh God, kill me at once!” I reproved him, and said that the only prayer which should pass his lips should be , 'Lord be merciful to me a sinner', and that he must thank God most heartily for giving him more time for repentance. He ever after uttered no other prayer. Whenever for a time I ceased reading or praying to him he seemed to feel much pain: but my voice, reading the comforting words of a God who willeth not the death of any sinner, always soothed him.
He recognised most of the officers who came to see him and said that the reason for him crime was that he could not bear the thoughts of taking so many noble and gallant fellows into action: men whom he loved so much and whom some fault of his might bring destruction. It was altogether the most fearful scene I ever could have imagined. I felt that God supported me through it; for no strength of mine could have supported me. The poor old man was always very weak and vacillating in everything he did, but we non of us had any idea he could commit such a crime. There is no chance of concealing the horrid deed from the world: the French Admiral came to see him, and to him too he confessed the crime.
I trust that God forgave him. We had often had conversations on religious subjects, and the Tuesday before his death, in consequence of his falling from aloft and death of one of the man, we read the burial service over together in his cabin, and talked much of death and judgement.
I think some things I then said to him recurred to his mind on his deathbed, and comforted him. I cannot yet reflect on this horrid deed as I would. And what all will say at home of an English Admiral deserting his post at such a moment we cannot conceive.
The next day (Sept. 1st) we put the remains of our late chief on board the Virago, and moved across the bay, a sad party, to bury him. We selected a pretty spot in Tarienski Harbour. The day was magnificient, and the scenery which is rich beyond description looked beautiful. The magnificent mountains of Kamchatka, covered as they were with snow to the very foot, bounded the view; and we all felt what a grave for our Admiral had he died in a manner worthy his position. But a few of [the] officers attended his funeral, and we buried him without any military honours under a small birch rtee upon which we cut his initials and the date of his death”.
«Корабль Ее Величества «President», 12 сентября 1854 года.
Мой долг перед Богом – описать эти ужаснейшие события. Вместо бескровной победы, которую я уверенно ожидал в Петропавловске, мы понесли самое кровавое поражение; но этому несчастному финалу предшествовала трагедия, возможно, наиболее ужасная из всех, когда-либо случавшихся в британском военно-морском флоте.
В час дня, когда был отдан приказ поднять якорь, я выразил адмиралу свою надежду, что мне сегодня будет нечего делать. Он ответил: «Надеюсь, так, мистер Хоулм». И быстро добавил: «Разве только вознести благодарение после победы». Я тогда пошёл к себе в каюту, и уже заканчивал приписку для Вас, с прощанием на случай, если что-нибудь со мной случится, когда услышал, что меня громко зовут по имени; я выскочил узнать, что там случилось – сказали, чтобы я немедленно спешил на главную палубу, поскольку, кажется, адмирал застрелился и громко зовет меня. [Непонятно, почему Хоулм говорит о главной палубе – ведь адмирал спустился к себе, в батарейную палубу, где и застрелился.]
Это оказалось совершенной правдой. Несчастный человек, после того, как я оставил его, спустился в небольшую бортовую каюту, где были его пистолеты, и, приставив один из них к левой части груди, попытался прострелить себе сердце. Пуля, однако, отклонилась и вошла в легкое, причинив смертельное ранение, но не такое, чтобы смерть наступила мгновенно. Он был в совершенном сознании и выкрикнул, как только увидел меня: «О, мистер Хоулм, я совершил страшное преступление. Простит ли меня Бог?»
Я старался направить его мысли к безмерной Божьей милости, читал ему молитвы и молился с ним до самой его смерти, которая наступила в пять часов того же вечера. Я думаю, что он истинно раскаялся в великом преступлении, которое совершил; и верю, что Бог простил его. Он истово повторял за мной каждую молитву, какую знал, и когда он, уже почти в агонии, выкрикнул: «О, Боже, убей меня сразу!», я попенял ему, сказав, что единственной мольбой из его уст должна быть: «Господи, помилуй меня, грешного!», – и что он должен сердечно благодарить Бога за столь долгое время, данное ему для раскаяния. Более он не произнес ни одного слова молитвы. Всякий раз, когда я на какое-то время прекращал читать или молиться, он, казалось, чувствовал очень сильную боль; но мой голос, читающий утешительные слова Бога, который не желает чьей-либо смерти во грехе, успокаивал его.
Он узнавал большинство офицеров, которые пришли увидеть его, и сказал, что причиной преступления была неспособность перенести мысль о том, что ему придется послать в бой столь многих достойных и добрых людей; людей, которых он так любил и кого любая его ошибка может привести к погибели. Вообще, это была самая жуткая сцена, которую я только мог себе вообразить. Я чувствовал, что Бог поддерживает меня; моих собственных сил почти не оставалось. Бедный старик всегда был очень слаб и нерешителен во всём, что делал, но ни у кого из нас и в мыслях не было, что он способен совершить такое преступление. И нет никакого шанса сокрыть это неприятное дело от мира: прибыл французский адмирал, чтобы увидеть его – ему он также исповедался в преступлении.
Верю, Бог простил его. Мы часто беседовали на религиозные темы; только во вторник перед его смертью, когда один из его моряков погиб, упав с высоты, мы вместе читали панихиду в его каюте, много говорили о смерти и Страшном Суде.
Я думаю, кое-что из того, что я сказал ему тогда, возвращалось в его разум на смертном одре и утешало его. Я всё ещё не могу отойти от этого тягостного дела, которое выпало на мою долю. А что скажут дома об английском адмирале, оставившем свой пост в такой момент – трудно и вообразить!
Следующим днем, 1 сентября, мы доставили останки нашего покойного командующего на борт «Virago» и пошли через бухту с печальной похоронной миссией. Мы выбрали уютное место в Тарьинской бухте. День был великолепен, красота пейзажа в её богатстве не поддается описанию. Великолепные горы Камчатки, покрытые снегом до самых подножий, окаймляли картину; все мы чувствовали, что это место достойно нашего адмирала. Но всего лишь несколько офицеров сопровождало погребение, и мы похоронили его безо всяких воинских почестей под маленькой березой, на которой вырезали его инициалы и дату смерти».

What went wrong with the Admiral? The answer belongs rather to the psychologist than to the historian ; and it would be interesting to have the view of a modern psychiatrist. Much of the Chaplain’s evidence would help him in his diagnosis – the Admiral's rather morbid reaction, for instance, to the death of the seaman who fell from aloft, his almost hysterical attachment to his men in the bulk, and the Chaplain’s revealing remark that ‘the poor old man was always very weak and vacillating in everything he did’. Contemporary opinion, knowing nothing of complexes and inhibitions, dismissed the affair as a failure on Price's part to stand up to his responsibilities: and the Chaplain (who knew nothing about them either) would probably, if pressed, have reached the same conclusion. Much later, Sir John Laughton (Dictionary of National Biography, under 'Price, David') considered this impossible: 'for', he argued, 'he was a hale cheerful man of 64, to whom the sight of an enemy was no new thing'. In my view, this is a plain non sequitur. It entirely ignores the fact that he had seen his last enemy some 40 years ago, and it assumed a detailed knowledge of the poor man’s case-sheet which we have no evidence that Sir John possessed. Indeed all of them, Laughton, the Chaplain and Contemporary Opinion, seem to overlook a feature of the case which, I feel sure, would not be neglected by the modern psychiatrist – the effect of the Admiral's whole previous career upon both his body and his mind: his furiously active youth, his several severe wounds, that almost interminable period of frustration, followed by his sudden re-introduction into a considerably changed Service. The most likely conclusion, surely, is that he was deteriorating mentally and morally, if not actually physically, before ever he took over the Pacific Command, and was therefore quite unable to readjust himself to either the new conditions of warfare or the – to him – unfamiliar burden of higher responsibility.
Yet when all is said there is something more than passing strange about a British Admiral, of all people on earth, doing anything so utterly alien to the tradition and training of this kind. It is, I believe, unique in the history of the Royal Navy, if not of any Navy. Commanding officers have, of cource, taken their own lives – when they have been defeated, for instance, or when they thought that they were about to be: or when they have made some ghastly mistake, sacrificing the lives of some ghastly mistake, sacrificing the lives of many of their own people. But Price was in no such position. He had not even begun his action: if anything – like all his officers – he was over confident of winning it; and he had made no ghastly mistake – yet. Indeed nothing points more clearly to a mental balance so disturbed as to amount to instanity than the actual timing of this suicide. For it was not only the worst moment: it was also the least logical, in a man obsessed with the phobia of letting down his his beloved men: the moment best calculated of all to send them to unnecessary defeat and death by throwing indo confusion and undermining their morale.
The Chaplain’s account of the sequel, as it stands in his letter, is evidently quite inadequate, no doubt through the fault of his original editor. That sequel was tragic, though less dramatic than the opening calamity. The affair, which could hardly have started worse, at no stage showed signs of mending. Price was succeeded by his second-in-command, eho was, by comparison, a young man – Sir Frederock William Erskine Nicolson, 15 years his junior and a captain of a mere eight years standing: af officer with no Napoleonic War experience – but a baronet by inheritance, the son of a distinguished general, and, one suspects, ‘in’ with all the right people. No disparagement is intended. Like his predecessor, he had had a good fighting record at lower levels; and it certainly was not his fault that it was on a much smaller scale than Price’s. Nor can he be blamed for the system which had deprived him, even more than Price, of virtually all 'command' experience: he had never been in charge even of a sail-of-the-line, let alone a fleet.
His first act was to postpone the attack for 24 hours; and it is hard to blame him for this either. He must have been as shocked as anyone to find himself so suddenly in command, and for such a cause. Perhaps even it would be expecting rather too much of any man to jettison his superior’s plan without testung it in action, though, we can now see, this would have been the wisest course. For not only was it an ill-conceived plan from the start, taking a risk not worth the taking, but also postponement caused that risk to grow hourly greater since, naturally, the Russians spent their respite in materially strengthening their defences.
So in they went. The first day was a Sevastopol, though fortunately on a smaller scale. As at that town of ill-omen, the problems of ship-fire versus fort-fire were not well appreciated. The allied ships kept the range too open and incurred a good deal more damage, and a great many more casualties, than they inflicted. In fact all we had to show for that day was the silencing of one or two very minor batteries, which were repaired by the following morning.
Now, however, the prestige of the Royal Navy was at stake; and it would have needed a much bigger man than Nicolson to call the affair off. Three days later, therefore, he tried again. This time our guns succeeded in silencing two larger batteries; and, thus encouraged, he allowed himself to fall into a trap. Misled by false information, probably 'planted' upon him by three American deserters from whalers, he landed 700 marines and seamen to storm a fort on shore which had been represented as the key to the whole town. That fort, as such, was non-existent; but what there was on its alleged site was a wooded hill; and it was beyond the cover of our naval guns. The marines stoutly stormed it, only to find them selves entirely ringed about by a strong force of Russian sharpshooters concealed in the scrub which covered it. A near-massacre followed. Captain Charles Parker RM, commanding the landing-party, was killed with many of his men; more were wounded and most of the rest taken prisoner. Only then did the fleet give up, and, making no further effort to retrieve the 'reverse', trailed across the Pacific to San Francisco. Next year, it is true, it returned to the charge, and took Petropaulovski; quite easily, seeing, that the Russians had dismantled the forts and evacuated the town.
Those selecttions of the Chaplain’s letter which remain give some illustrative depth to the melancholy story.
Что же случилось с адмиралом? Это дело более психолога, чем историка; было бы интересно узнать мнение современного психиатра. Многое из свидетельства капеллана помогло бы ему в постановке диагноза – например, довольно болезненная реакция адмирала на смерть моряка, что упал с высоты, его почти истеричное отношение к своим людям в общей массе; капеллан прямо отмечает, что «бедный старик был всегда очень слаб и нерешителен во всём, что он делал». Общественное мнение, ничего не зная о его комплексах и «зажимах», расценило случившееся как уклонение Прайса от исполнения обязанностей; вероятно, и капеллан (который тоже не имел понятия о комплексах), будучи спрошен прямо, пришёл бы к тому же выводу. Намного позже, сэр Джон Лафтон («Словарь Национальной Биографии», статья «Прайс, Дэвид») счел это маловероятным: «Он был здоровый жизнерадостный мужчина 64 лет, которому вид врага был не в диковинку». На мой взгляд, это заключение необосновано. Лафтон полностью игнорирует тот факт, что Прайс своего последнего врага видел приблизительно 40 лет назад, послужной список не даёт никаких доказательств словам сэра Джона. На самом деле, все они – Лафтон, капеллан и тогдашнее общественное мнение – кажется, упускают ту особенность, которой, я уверен, не пренебрёг бы современный психиатр: влияние всей предыдущей адмиральской карьеры на его тело и его разум: неистово активная молодость, несколько серьезных ран; почти беспрерывная череда неодолимых трудностей, сопровождавших его резкое возвращение на значительно изменившуюся службу. Наиболее вероятное заключение, думается, таково: он был уже изношен ментально и морально (а то и физически) ещё до того как возглавил Тихоокеанскую эскадру, а потому был совершенно не способен адаптироваться ни к новым условиям войны, ни к новому уровню ответственности.
Всё же, после всего сказанного, остаётся нечто более чем странное c адмиралом, да и с любым человеком на земле, совершающим поступки, столь чуждые его традициям. Мне это представляется уникальным случаем в истории Королевского Военно-морского флота, если не военно-морского флота вообще. Командиры, конечно, сводили счеты с жизнью – после поражения, например, или в преддверии поражения; или когда они уже совершили некую ужасную ошибку, пожертвовав жизнями многих из своих собственных людей. Но Прайс не был ни в каком таком положении. Он даже ещё не начал свои действия; в любом случае, как и все его офицеры, он был полностью уверен в победе и ещё не совершил никакой ужасной ошибки. Действительно, ничто не указывает более ясно на такое расстройство умственного равновесия, как выбор времени для самоубийства. Это был не только самый плохой момент, это было также наименее логично для человека, объятого страхом подвести любимых им людей; момент, наиболее подходящий, чтобы послать их навстречу ненужному поражению и смерти, оставляя в замешательстве и подрывая их моральный дух.
Дальнейший рассказ капеллана, взятый из письма, явно неполон – несомненно, из-за упущения переписчика. Продолжение событий было трагическим, хотя и менее драматичным, чем начало. Дело, которое сразу пошло хуже некуда, в последующих стадиях не показало признаков выправления. Прайсу «наследовал» его второй на команде, сравнительно молодой человек – сэр Фредерик Уильям Эрскин Николсон, на 15 [на 25! – Ю.З.] лет моложе и командир с непрерывным восьмилетним стажем, офицер без опыта наполеоновских войн, но – наследственный баронет, сын выдающегося генерала и, можно думать, «свой» в высших кругах. Никакого умаления. Подобно своему предшественнику, он имел хороший боевой послужной список в более нижних чинах; а если список и был гораздо меньше, чем у Прайса, то это никак не его вина. При том обвинять систему, что не он назначен главнокомандующим, Николсон не имел оснований: в отличие от Прайса, он никогда не не командовал даже линейным кораблём, не говоря уж о флоте.
Первым делом он отложил атаку на 24 часа, в этом его тоже трудно упрекнуть. Он, должно быть, был шокирован, как был бы и любой другой, столь внезапно обнаружив себя командующим, да ещё по такой причине. И кто бы решился выбросить за борт план своего начальника, не испытав его в действии? – но, как мы теперь видим, это могло быть самым умным решением. Это был не только изначально непродуманный план с риском, не оправданным целью, но он также вызвал и отсрочку, где был дорог каждый час; естественно, русские и использовали эту отсрочку для существенного укрепления своей обороны. [Профессор Льюис выказывает некомпетентность. Атаку отложил не Николсон, а Депуант, он же, в конфликте с Николсоном, устроил и отсрочку. Отказаться от штурма Прайс не мог, ибо «овчинкой», стоящей даже дорогой выделки, были фрегат и транспорт, за которыми он и шёл через океан. Вряд ли план был глуп – факт, что он не был доведён до завершения – сожжения русских кораблей. П.К.]
И пошло-поехало. Первый день был – чистый Севастополь, недоброй памяти, хотя, к счастью, в меньших масштабах. Как и там, проблемы корабельного огня против берегового не были оценены как следует. Корабли союзников держали слишком большую дистанцию и получили много больше повреждений и потерь, чем причинили сами. Фактически следует признать, что день был потрачен на разрушение одной или двух очень небольших батарей, которые были восстановлены уже к следующему утру.
Теперь, однако, под угрозой был престиж Королевского Военно-морского флота, и требовался человек, намного больший, чем Николсон, чтобы прекратить всё это дело. Поэтому тремя днями позже он попробовал снова. На сей раз наши пушки преуспели в разрушении двух больших батарей; и, приободренный, он позволил себе попасть в западню. Введенный в заблуждение дезинформацией, вероятно, представленной ему тремя американскими китобоями-дезертирами, он высадил 700 моряков и морских пехотинцев, чтобы штурмовать береговой форт, который представлялся ключом ко всему городу. Тот форт оказался несуществующим, а вот что имелось на его предполагаемом месте, так это лесистый холм, который был вне огня нашей корабельной артиллерии. Моряки стойко штурмовали его, чтобы оказаться полностью окруженными превосходящими силами русских снайперов, скрытых в маскировавших их кустах. Затем последовала резня. Капитан Королевской Морской пехоты Чарлз Паркер, командуя десантной партией, был убит со многими из его людей; ещё больше было ранено, а большинство оставшихся попали в плен. [В плен попали четверо, из них только один не был ранен – П.К.] Только тогда флот отошёл и, не пытаясь больше переломить ход дела, ушёл через Тихий океан к Сан-Франциско. На следующий год, – и это правда, – он возвратился опять и «взял» Петропавловск весьма легко, видя, что русские демонтировали форты и эвакуировали город.
Выдержки из письма капеллана дают возможность несколько глубже проиллюстрировать этот печальный рассказ.

(During the first assault) [Prof. Lewis’ mistake: it was during the secont attack. – P. K.]:
“I remained on deck some time. One shot came within a few feet of my head and cut our main brace in two. Then came a lot more, cutting up our rigging and wounding our mizen mast. I was sent for to go down into the cockpit where my place was to help the doctor. I had not been there a minute before a shot came in at one of the main deck ports and wounded about five men with splinters. On was handed down as dead, the othera frightfully mutilated. Our gunnery lieutenant, Morgan, was hit, but not badly. Hardly had we disposed of them as comfortably as circumstances would permit. when shuffling of feet was heard and five or six more wounded were handed down, two with their legs taken off above the knee. They both belonged to the Pique whose spare hands were fighting our upperdeck guns. They were fine young fellows, quite lads in fact, and I do hope my words and my words and prayers soothed them, and made them prepared to meet their God. One died that evening and the other the next day after unergoing amputation. Poor Downs! I had gone away in the steamer [Virago] to bury some dead and therefore was not by when he died; and he asked for me several times. War is a dreadful thing. May God give us peace soon that we may be spared any more of this.
(During the second action):
The scene on board the ships now became terrible. Each minute some new wounded man was handed down, and our attention was continually called from those who had before been handed down wounded to new wounds. At last all was put to rights as far as possible, and I laid down to sleep about 12 o’clock. with a thankful heart to God whose merciful kindness had watched over me through the day. I was roused at four the next morning to go over in the steamer to Tarienski Harbour again to bury some of the dead. A French priest from the Eurydice also went to bury some of their dead. There were six English and five French, one of whom was a lieutenant. We dug two large graves side about 50 yards from where we buried the Admiral, and one for the French officer under a tree ten yards off. My two trips to Tarienski Bay, which is, I think, the most beautiful in the whole world, have been very sad ones indeed. The last poor fellows, however, met their deaths braverly, and we placed over their graves two crosses, the one painted ‘English’, the other ‘Français’. Across each was inscribed ‘Requiescant in Pace’ Poor Parker's body was left on shore; but we were too much I don't know what to call it to send a flag of truce to ask for it. Altogether our loss, as nearly as we can make out, was about 50 killed and 150 wounded.
(On the retreat) : No sooner were we out of harbour on the 7th than we fell in with two sail, one a large ship, the other a schooner. The Virago pursued the schooner, we the larger ship, thinking she was one ot the Russian ships daily expected. After a long chace, for she sailed wery well, she was discovered to be the Russian fur-company’s ship Chitka, a splendid new ship laden with munitions of war for Petropaulovski. The schooner proved to be something of the same sort – she is a fine prize”.
[Во время второй атаки:]
«Некоторое время я оставался на палубе. Одно ядро пролетело в нескольких футах от моей головы и надвое порвало грота-брас. Затем ядра полетели во множестве, разрывая снасти и кромсая бизань-мачту. Меня отослали вниз, где мой долг помогать доктору. Едва я покинул главную палубу, как в один из портов влетело ядро, ранившее осколками человек пять. Один упал замертво, другие были ужасно искалечены. Наш артиллерийский лейтенант Морган был ранен, но не сильно. Едва мы расположили их насколько могли удобно, как услышали топот ног, и нам передали ещё раненых, – то ли пять, то ли шесть; двоим оторвало ногу выше колена. Оба они были с «Pique» и работали с нашими пушками на верхней палубе. Они были прекрасными молодыми парнями, воистину, и я надеюсь, что мои слова и молитвы утешили их, подготовив ко встрече с Богом. Один из них умер тем же вечером, а другой на следующий день после ампутации. Бедняга Даунc! Меня не было с ним, когда он умер – я ходил на пароходе хоронить мёртвых, – а он несколько раз звал меня. Ужасная вещь – война. Господь да ниспошлет нам мир вскоре, и да сохранит нас.
На борту корабля становилось всё ужаснее. Каждую минуту вниз передавали несколько новых раненых, и нас то и дело звали от одних раненых к другим, вновь приносимым. Наконец, с этим управились, насколько возможно, и я лег спать около 12-ти, с сердцем, благодарным Богу, чьей милостливой заботой я был охранен весь день. Наутро меня подняли в четыре часа – отправляться на пароходе в бухту Тарьинскую на похороны мертвых. Французский священник с «L’Eurydice» также ходил хоронить своих убитых. Было шесть англичан и пять французов, из которых один лейтенант. Мы вырыли две больших могилы рядом, приблизительно в 50 ярдах от того места, где мы похоронили адмирала, и одну для французского офицера – под деревом, в десяти ярдах. Две моих поездки в Тарьинскую бухту, которая мне представляется самой красивой во всём мире, были воистину очень печальными. Как бы то ни было, погибшие накануне бедняги мужественно встретили свою смерть, и мы поместили поверх их могил два креста: на одном написано краской «English», а на другом – «Français». Поперек каждого идет надпись «Requescant in Pace». Тело бедняги Паркера было оставлено на том берегу; но мы были чересчур… – даже не знаю, как назвать наше состояние, – чтобы послать белый флаг и просить его тело. В целом наши потери, как мы можем подсчитать, были приблизительно 50 убитых и 150 раненых.
[При уходе:]
Едва покинули мы бухту 7-го, как обнаружили два паруса, один – большое судно, а второй – шхуна. «Virago» преследовала шхуну, мы – большее судно, думая, что оно из русских кораблей, замеченных на днях. После долгого преследования, – ибо оно шло очень хорошо, – стало ясно, что это «Ситка», судно русской меховой компании, отличное новое судно с военными грузами для Петропавловска. Шхуна оказалась примерно такой же – отличный приз.
Tags: Адмиралы, История, Крымская война на Камчатке

  • Post a new comment


    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded