Log in

No account? Create an account

Previous Entry Share Flag Next Entry
Всё известное о смерти адмирала Прайса
Некрупный орёл


Из дневника доктора Дж. Н. Дика, HMS “President”

May 7th. This morning H’M’Steam sloop “Virago” came in with news of the war received with the greatest enthusiasm.
Return to Callao.
Every one is busy on board clearing away all useless lumber off the main deck – and getting the cabins guns; to work.
Declaration of war read to ships company to day on the quarter deck, and received with loud cheers. All our fellows are getting “colt revolver”, I bought a beautiful one to day for $20 – from a Mr Garrett in Callao.
7 мая (1854). Утром пришёл паровой шлюп флота её величества “Virago” с новостью о войне, принятой с величайшим энтузиазмом.
Вернулись [с острова Сан-Лоренсо] в Кальяо.
Все на корабле заняты, убирая с батарейной палубы ненужный хлам и приводя в готовность каютные пушки.
Декларация о войне сегодня зачитана команде на шканцах и воспринята громким «ура».
Все наши парни приобретают «револьверы кольт», сегодня и я купил себе такую красивую штуку за $20 у мистера Гарретта в Кальяо.

Далее следует материал "справочный" - подборка документальных свидетельств о смерти адмирала Прайса, оставленных его соратниками по эскадре. Обобщение будет следующим постом.

Из дневника доктора Генри Тревана, HMS “Virago”

Wednesday. 30th. [August 1854] Squadron at anchor about 2 ½ Miles from the town. A sail being reported to sea outside, then Virago went out to ascertain what she was. Passing the lighthouse, the Battery fired at us as we were passing out. The Virago returned the fire with shot and shell. Seeing no sail outside the Virago returned again to the Squadron, where she again had an engagement with the Light-House Battery. Noon, the Virago lashed the Port side of Pique, had in tow the President astern, and just going take the French Flag Ship Forte the port side of Virago. Unexpectedly a signal was made to anchor again when it was ascertained the Admiral had shot Himself. The attack defferred Signal made for me from the President. I found the Admiral had shot himself with a pistol, ball entered near the region of the heart – the Admiral was conscious but I perceived it was a mortal wound. He died an hour after [and] I had left him 5 P.M. The Virago returned lashed alongside the Pique all night.Среда. 30-е [августа 1854 г.]. Эскадра на якоре около 2 ½ миль от города. В открытом море заметили парус, поэтому «Virago» вышла из бухты, выяснить, что это. Когда мы выходили, минуя маяк, батарея по нам выстрелила. «Virago» послала ответный снаряд. Не обнаружив в море паруса, «Virago» повернула к эскадре и снова обменялась выстрелами с маячной батареей. В полдень «Virago» подошла к левому борту “Pique”, имея “President” на буксире за кормой, и уже готовилась взять левым бортом французский флагман “Forte”. Неожиданно дан сигнал отдать якорь: оказалось, адмирал застрелился. Атака отложена. Меня сигналом вызвали на “President”. Я узнал, что адмирал застрелился из пистолета, пуля вошла в область сердца – адмирал был в сознании, но я чувствовал, что рана смертельна. Он умер через час после того, [и] я покинул его в 5 часов пополудни. «Virago» оставалась всю ночь принайтованной лагом к «Pique».

Из дневника доктора Дж. Н. Дика, HMS “President”. Дик находился ближе к адмиралу, но, по молодости лет, особого почтения к нему не испытывал.

Aug 31st. [In fact 30th! – P.K.] Every one and everything astir, by four o’clock this morning got ready for battle.
At 8 AM a sail was supposed to be outside harbour, “Virago” proceeded out to have a look, but there was nothing to be seen. Gun at lighthouse fired at “Virago” she returned it and shelled them from lighthouse. At 2 PM “President”, “Pique”, “Forte” and “Virago” got under weigh, the steamer was to tow the other ship opposite the batteries and then to land the marines.
Just in this moment Admiral Price’s death secured by a pistol shot.
Mr. Donnet [James J. L. Donnet] and I were in immediate attendance upon him, and found that the wound was mortal. Suffice it to say, I never saw a more affecting Scene, than the death of the British Admiral “Peace to his ashes”.
31 августа. [Д-р Дик часто делал записи задним числом, за несколько дней сразу, и путал даты. – П.К.] С четырех часов все и вся были в движении, готовясь к бою.
В 8 утра дозорный заподозрил парус вне гавани, “Virago” отправилась в разведку, но ничего не обнаружила. Пушка с маяка выстрелила по «Virago», та ответно пустила бомбу и смела их с маяка.
В 2 часа дня “President”, “Pique”, “Forte” и “Virago” снялись с якоря, пароход должен был буксировать корабли и поставить против батарей, а затем высадить морскую пехоту.В этот момент случилась смерть адмирала Прайса от пистолетного выстрела. М-р Доннет [старший врач корабля «President»] и я были в непосредственной близости и нашли рану смертельной. Достаточно сказать, я не видывал сцены более душераздирающей, чем смерть британского адмирала. «Мир его праху».

Письмо капеллана Хоулма, HMS “President”

At one o’clock, as the order was given ‘hands up anchor’, I remarked to the Admiral that I hoped there would be nothing for me to do. He replied, 'I hope not indeed, Mr. Holme', and then added quickly, 'except to return thanks after the victory'. I then went to my cabin, and was just finishing a note to you, bidding you goodbye in case anything happened to me, when I heard my name loudly called, and rushing to see what was the matter, was told to hurry up at once to the main deck, as it was supposed the Admiral had shot himself, and was calling loudly for me.
I found this was too true. The unfortunate man, after my leaving him, had gone down to a little side cabin where his pistols were, and placing one of them to his left breast, had tried to shoot himself through the heart. The bullet, however, had taken a slightly different course and gone into his lungs, inflicting a mortal wound but not one which caused instantaneous death. He was perfectly sensible, and cried out as soon as he saw me, ‘Oh, Mr Holme, I have committed a fearful crime. Will God forgive me?’
I tried to direct his thoughts to the unlimited mercies of God, and read and prayed with him till his death, which took place at five o'clock the same evening. I think he was truly penitent for the great crime he had committed; and I trust that God forgave him. He joined with me most earnestly in every prayer which he knew, and when in, being in much agony, he cried out, ‘Oh God, kill me at once!” I reproved him, and said that the only prayer which should pass his lips should be , 'Lord be merciful to me a sinner', and that he must thank God most heartily for giving him more time for repentance. He ever after uttered no other prayer. Whenever for a time I ceased reading or praying to him he seemed to feel much pain: but my voice, reading the comforting words of a God who willeth not the death of any sinner, always soothed him.
He recognised most of the officers who came to see him and said that the reason for him crime was that he could not bear the thoughts of taking so many noble and gallant fellows into action: men whom he loved so much and whom some fault of his might bring destruction. It was altogether the most fearful scene I ever could have imagined. I felt that God supported me through it; for no strength of mine could have supported me. The poor old man was always very weak and vacillating in everything he did, but we non of us had any idea he could commit such a crime. There is no chance of concealing the horrid deed from the world: the French Admiral came to see him, and to him too he confessed the crime.
В час дня, когда был отдан приказ поднять якорь, я выразил адмиралу свою надежду, что мне сегодня будет нечего делать. Он ответил: «Надеюсь, так, мистер Хоулм». И быстро добавил: «Разве только вознести благодарение после победы». Я тогда пошёл к себе в каюту, и уже заканчивал приписку для Вас, с прощанием на случай, если что-нибудь со мной случится, когда услышал, что меня громко зовут по имени; я выскочил узнать, что там случилось – сказали, чтобы я немедленно спешил на главную палубу, поскольку, кажется, адмирал застрелился и громко зовет меня. [Главной на «Президенте» называлась батарейная палуба, в кормовой части которой и располагались апартаменты адмирала.]
Это оказалось совершенной правдой. Несчастный человек, после того, как я оставил его, спустился в небольшую бортовую каюту, где были его пистолеты, и, приставив один из них к левой части груди, попытался прострелить себе сердце. Пуля, однако, отклонилась и вошла в легкое, причинив смертельное ранение, но не такое, чтобы смерть наступила мгновенно. Он был в совершенном сознании и выкрикнул, как только увидел меня: «О, мистер Хоулм, я совершил страшное преступление. Простит ли меня Бог?»
Я <...> молился с ним до самой его смерти, которая наступила в пять часов того же вечера. Я думаю, что он истинно раскаялся в великом преступлении, которое совершил; и верю, что Бог простил его. Он истово повторял за мной каждую молитву, какую знал, и когда он, уже почти в агонии, выкрикнул: «О, Боже, убей меня сразу!», я попенял ему, сказав, что единственной мольбой из его уст должна быть: «Господи, помилуй меня, грешного!» <...> Он узнавал большинство офицеров, которые пришли увидеть его, и сказал, что причиной преступления была неспособность перенести мысль о том, что ему придется послать в бой столь многих достойных и добрых людей; людей, которых он так любил и кого любая его ошибка может привести к погибели. Вообще, это была самая жуткая сцена, которую я только мог себе вообразить. <... >Бедный старик всегда был очень слаб и нерешителен во всём, что делал, но ни у кого из нас и в мыслях не было, что он способен совершить такое преступление. И нет никакого шанса сокрыть это неприятное дело от мира: прибыл французский адмирал, чтобы увидеть его – ему он также исповедался в преступлении

[Extract from a Letter received from an Officer of one of her Majesty's Ship engaged in the late Attack on the Russian Settlement of Petropaulovski, in Kamschatka.]
On the 29th, the day after our arrival, an unfortunate and awful calamity occurred, which for a time etupified every one in the squadron: our beloved old Admiral Price fell mortally wounded, sad to relate, from a pistol bullet fired by his own hand. As early as six a.m. he was on deck, and even ascended the rigging of the President as high as the main-top, to obtain a better view of the enemy's position - during the forenoon he visited the French Admiral and returned to his own ship quite cheerful. We were all fitting under way to commence operations, when the Admiral went below and passed in to the quarter gallery. At that minute the report of a pistol was heard by all on board the President, and it was soon known that the poor old Admiral had shot himself. This was about half past ten a.m. The medical officers were immediately with him, and as soon as the poor old gentleman recovered from the shock of his wound he became quite calm and composed — much more so than all who were with him; he appeared to know all who approached him, and spoke in the most kindly terms of his officers and men. The Pique was moving in to open fire when this distressing event took place; sne was signalled to anchor, and her captain (Sir F. Nicolson) went on board the President; soon afterwards the French Admiral (who is a very aged and infirm officer) arrived with his surgeon ; he was greatly overcome, and, I am told, was so agitated as to be obliged to leave the cabin to compose himself. Admiral Price desired Sir F. Nicolson to take charge of her Majesty's ships, and to follow out the previously-arranged measures for taking the place, expressing himself confident of our success. The chaplain of the President was with the Admiral in his lost moments.
The Illustrated London News, 16 декабря 1854 г. Атака Петропавловска
Извлечение из письма, полученного от офицера одного из Кораблей Ее Величества, участвовавших в атаке русского поселения Петропавловск-на-Камчатке.

29-го, спустя день после нашего прибытия, случилось ужасное несчастье, кое на некоторое время привело в смятение всю эскадру — наш любимый старый адмирал Прайс пал, смертельно раненный, грустно сказать, пистолетной пулей, выпушенной его собственной рукой. Он был на палубе с самого утра, с шести, и даже забирался на самый топ грот-мачты фрегата «President», чтобы получше разглядеть неприятельские позиции — до полудня он нанес визит французскому адмиралу и вернулся на свой корабль весьма бодрым. Мы все уже были готовы начинать дело, как адмирал спустился вниз и прошел в корму. И в эту минуту все на борту фрегата «President» услыхали пистолетный выстрел, а вскоре стало известно, что бедный старый адмирал застрелился. Это было примерно в пол-одиннадцатого утра. Немедленно возле него были офицеры-медики, и как только бедный старый джентльмен оправился от шока, причиненного раной, он успокоился и овладел собой — куда больше, чем все, кто был около него; он различал всех, обступивших его, и с теплотой говорил о своих офицерах и матросах. «Pique» уже открыл было огонь, когда сие бедственное событие имело место; ему было передано встать на якорь, и его командир (сэр Ф. Николсон) прибыл на борт фрегата «President»; вскоре прибыл и французский адмирал (очень пожилой и немощный офицер) со своим врачом; ему стало дурно, и, рассказывают, он был настолько взволнован, что ему пришлось выйти, дабы успокоиться. Адмирал Прайс попросил сэра Ф. Николсона принять командование Кораблями Ее Величества, следовать предписанному плану взятия города и выразил уверенность в нашем успехе. Капеллан фрегата «President» был с ним в его последние минуты.
[Дело было не 29-го, не в пол-одиннадцатого; “Pique” огня не открывал, но тем не менее многие детали верны и убедительны. – П.К.]

Сведения французского офицера фрегата “Forte” из интервью Сан-францисской газете “L'Echo du Pacifique” (Англ. пер. цит. по “London Times” от 23.11.1854)

At this time, a quarter after one, a small boat was despatched from the Pique, with the commander of that vessel, to the Forte. The French Admiral, with his aid-de-camp and surgeon, went to the President. Admiral Price had just been mortally wounded, his pistol having gone off in his hand, and the ball having pierced his heart. The drums beat a retreat, and the preparations for the battle were suspended.В это время, — в четверть второго, — к «La Forte» подошла шлюпка с «Pique» с его командиром. Французский адмирал со своим адъютантом и хирургом отправился на «President». Только что был смертельно ранен адмирал Прайс — пистолет в его руке выстрелил, и пуля пробила сердце. Барабаны пробили «отбой», и изготовления к бою были приостановлены.

Доктор Анри Геро (французский фрегат "Eurydice"). Из медицинского отчёта об атаке Петропавловска англо-французской эскадрой, представленного научной и культурной общественности г. Орлеана.

Relation chirurgicale de l’attaque de Pénropaulowski au Kamstchatka par l’escadre anglo-française der mers du sud en 1854; Par M. le docteur Henry Guérault. // Mémoires de la Société d'agriculture, sciences, belles-lettres et arts d'Orléans, tome cinquième. Orléans, 1860. P. 124

Le 30 août, dans la matinée, toutes les dispositions furent prises pour se rapprocher des batteries et les attaquer. Vers midi, tous les navires sont en branle-bas de combat. La Pique s'amarre à droite du Virago; la Forte, à gauche, et le Président se place à l’arrière du vapeur qui va se mettre en marche avec les trois frégates à sa remorque et les placer à leurs postes de combat. Tout à coup, au milieu du silence solennel qui règne à bord des navires, une détonation se fait entendre. Quelques minutes après, l’ordre est donné de suspendre tout préparatif : l’amiral anglais venait de se tirer un coup de pistolet dans la région du coeur.
Dans un moment de faiblesse, comme il le déclara lui-même, la force inattendue de la place et la crainte d'un insuccès, toujours sévèrement jugé en Angleterre, avaient bouleversé l’âme de cet homme fortement trempé cependant, et l'avaient conduit à cette funeste détermination d'un suicide sans exemple sous le feu de l'ennemi. Telle fut l’explication qu'il donna spontanément, quelques instants après, étendu sur son lit, autour duquel se pressaient vainement les chirurgiens.
La balle avait pénétré entre la sixième et la septième côte, de bas en haut, et très près de la ligne médiane du corps. Tous les secours furent inutiles, et le malheureux amiral expirait quatre heures après ; il avait conservé toute sa connaissance presque tout ce temps. Cette circonstance, jointe à la lenteur des symptômes d'épanchement et à la considération du siège extérieur de la plaie, autorisèrent à penser, comme l'autopsie le démontra, que le projectile avait atteint le ventricule droit du coeur : on sait, en effet, que, dans les blessures de cet organe, la mort survient beaucoup plus vite, quand elles intéressent les cavités gauches, que lorsqu'elles portent sur celles de droite, qui ne contiennent que du sang noir circulant avec lenteur.
30 августа утром было принято распоряжение приблизиться к батареям и атаковать их. К полудню все корабли были в боевой готовности. «Pique» привязали к «Virago» справа, «Forte» слева, «Président» пристроился позади парохода, который должен был отбуксировать три фрегата на их огневые позиции. Внезапно, средь торжественного молчания, царившего на кораблях, послышался выстрел. Через несколько минут последовал отбой всем приготовлениям: английский адмирал только что выстрелил из пистолета себе в область сердца.
В момент слабости, как он это заявил сам, неожиданная сила порта и страх неудачи, всегда строго осуждаемой в Англии, потрясла душу этого человека, хотя и весьма закалённого, и привела его к гибельному решению о самоубийстве, беспримерном под огнем врага. Таково было объяснение, которое он по собственному побуждению дал несколько минут спустя, будучи перенесён на свою постель, вокруг которой напрасно суетились хирурги.
Пуля проникла между шестым и седьмым рёбрами, снизу вверх, близко к средней линии тела. Вся помощь была тщетна, и несчастный адмирал умер четыре часа спустя; почти всё это время он сохранял сознание. Это обстоятельство, вкупе с медленным нарастанием симптомов кровопотери, с расположением внешней раны, позволяли думать, что доказала и аутопсия, что пуля достигла правого желудочка сердца: действительно, мы знаем, что при ранениях этого органа смерть наступает много быстрее, когда повреждены левые полости, нежели когда это касается полостей правой половины, которые содержат только чёрную кровь, медленно циркулирующую.

Письмо лейтенанта Джорджа Палмера (George Palmer), H.M.S. “President”.

Early the next morning, being all ready for action, our Admiral went on board the Forte to have a last talk with the French Admiral relative to the plan of attack. He returned on board quite elated and, after examining the batteries through his glass, went down below.
I was on one of the hammock-nettings seeing some of the rigging more effectually cleared away from the muzzles of my bull-dogs (for these are my quarters). I heard down below something like the cap of a rifle going off, as if somebody was seeing the nipple clear before using it. In another moment the Commander rushed up to me and said, ‘The Admiral has shot himself, for God’s sake keep it from men if you can.’ But it was of no use, no bulkheads being up, and a crowd soon collected round the quarter-gallery. He had shot himself with one of his own pistols. The French Admiral and Sir Frederick Nickson [Nicholson] of the Pique (now our senior officer till we meet Captain Frederick of the Amphitrite) were immediately sent for and then, to everyone’s horror and amazement, our Admiral said, ‘I have commited a great crime, I hope God will forgive me’. Everyone, of course, had thought that he had done it accidently whilst loading his pistols.
You cannot conceive the sensation this news created in squadron, just as all were going into action; in fact the Pique was lashed alongside the steamer and her anchor was up. The Forte was to have been lashed to the other side of the steamer and ourselves towing astern and here was the man whom everybody depended upon for receiving orders and he goes and puts an end to himself before a French Squadron and not only commits sin but dishonours his own Flag and disgraces not only his ship and squadron but casts a reflection upon the whole British Navy. He was quite sensible for 2½ hours (the affair took place at about one in the afternoon) during which time he constantly spoke of his wife and sisters. He said that the thought of taking into action so many brave followers, when a fault of his might ruin everything, caused him to commit the act but that he felt the torments of Hell for what he had done. He died about 4pm after receiving the Holy Sacrament.
На следующее утро спозаранок, когда всё было готово к бою, наш адмирал отправился на «La Forte» переговорить напоследок с французским адмиралом относительно плана атаки. Он вернулся на борт в весьма приподнятом настроении и, после исследования батарей через свою подзорную трубу, спустился вниз.
Я был на одной из коечных сеток, присматривая, чтобы такелаж получше убрали от стволов моих «бульдогов» (поскольку я командую этой батареей). [Под командой Палмера, как видно из текста, состояла батарея квартердека, на открытой палубе. – П.К.] Я услышал внизу что-то похожее на хлопок капсюля, словно кто-то проверяет свое оружие перед применением. [Буквально: проверяет чистоту бранд-трубки ружья или пистолета.] В следующий миг наверх выскочил командир [капитан Барридж] и сказал: «Адмирал застрелился, ради Бога, сохраните в тайне от людей, если можете». Но это было бесполезно – переборок не было, и вскоре у штульцев собралась толпа. [Штульцы (quarter-gallery) – отхожее место адмирала, маленькая кабинка, вынесенная за корпус корабля. Когда палубы очищены к бою, это единственное место, где можно уединиться.] Он застрелился из одного из своих собственных пистолетов. Немедленно послали за французским адмиралом и сэром Фредериком Николсоном с «Pique» (теперь он – наш старший офицер, пока мы не встретим кэптена Ч. Фредерика на «Amphitrite»), а затем, к всеобщему ужасу и изумлению, наш адмирал сказал: «Я совершил великое преступление; я надеюсь, Бог простит меня». Конечно, каждый подумал, что он сделал это случайно, при заряжании своих пистолетов.
Вы не можете представить, какую сенсацию эта новость произвела на эскадре, которая только что собиралась в бой; уже «Pique» был ошвартован лагом к пароходу, и якорь его был поднят. «La Forte» должен был ошвартоваться к другому борту парохода, а мы – на буксир за кормой, и тут человек, от приказов и распоряжений которого зависит каждый, идёт и кончает с собой перед всей французской эскадрой – не только совершая огромный грех, но и позоря свой собственный флаг, свой корабль и эскадру, бросая тень на весь британский военно-морской флот. Он был в сознании около двух с половиной часов (беда случилась около часу дня), и всё это время он постоянно говорил о своей жене и сёстрах. Он сказал, что мысль о вовлечении в бой стольких многих храбрых подчиненных, когда его ошибка может разрушить всё, заставила его совершать этот поступок, но он чувствовал адские мучения за то, что сделал. Он умер примерно в 4 часа пополудни, получив Святое Причастие.

Из воспоминаний Уильяма Петти Ашкрофта, квартирмейстера HMS “Virago”
THE NAVAL REVIEW Vol. LIII No. 1 – 3, 1965.

The Reminiscences of William Petty Ashcroft, partsVI-VIII.
When we joined the flagship the Admiral ordered us to conform with the plan arranged the previous evening, namely to take the President in tow astern, the Pique on our starboard side and the French flagship to port. We had got as far as taking the President in tow and the Pique secured to starboard when we were hailed from the flagship and told to let go our anchor. The Captain of the Pique, Sir Frederick Nicolson, then ordered our Captain to slip the President but, he said 'I will anchor for no Admiral; I left England to engage the Russian frigate. Tow me alongside her!' We slipped the President and our Captain had just ordered full speed ahead with the Pique alongside when a boat arrived from the Flagship. It appeared that the Admiral had been found shot with his own pistol in the quarter gallery WC.
Когда мы подошли к флагману, адмирал приказал нам действовать по плану, принятому прошлым вечером, а именно: взять “President” в буксировку кормой, “Pique” - правым бортом, и французский флагман левым. И вот, когда мы брали “President” на буксир, а “Pique” – правым бортом, нам крикнули с флагмана отдать якорь. Капитан “Pique”, сэр Фредерик Николсон, приказал, чтобы наш капитан отцепил “President” но притом заявил: 'Никакой адмирал меня не остановит; я шел из Англии, чтобы биться с русским фрегатом. Подтащи и поставь меня к нему бортом!' Мы отцепили “President”, и наш капитан скомандовал было ‘полный вперед’ с “Pique” «под ручку», когда с флагмана подошел бот. Оказывается, адмирала нашли застреленным из собственного пистолета в отхожем месте, в штульцах.

Эдуар-Полидор Ванекут, мичман французского брига “Obligado”.
(Известен под псевдонимом Эд. дю Айи, Ed. du Hailly.)

Il serait difficile de peindre la douloureuse consternation où ce triste événement plongea chacun à bord des navires tant français qu'anglais. Par sa constante affabilité, par ses rares et précieuses qualités, par son tact exquis dans l'exercice d'un commandement que rendait plus délicat la réunion des deux pavillons, l'amiral Price s'était concilié le respect et la sympathie de tous, et certes personne dans les équipages n'avait pu prévoir une aussi funeste résolution. Quant aux officiers, qui l'approchaient de plus près, ils avaient cru remarquer en lui depuis quelque temps un changement moral dont ils s'inquiétaient, sans soupçonner pourtant le tragique dénoûment qui en devait être la conséquence. Nous avons dit les incertitudes et les lenteurs qui avaient marqué le début de la campagne : tout en s'abandonnant à cette irrésolution qui formait trop le fonds de son caractère, l'amiral la reconnaissait, la condamnait, et dès la fin de la relâche aux Marquises il regrettait amèrement le mois qu'il y avait perdu. Son agitation d'esprit augmenta, lorsque plus tard aux Sandwich il put mesurer toute l'avance qu'il avait laissé prendre aux frégates russes. La pensée d'avoir à rendre compte de sa conduite à un gouvernement peu habitué à pardonner l'insuccès l'obséda de plus en plus, surtout lorsqu'à l'arrivée devant Petropavlosk la perspective de la lutte lui montra la possibilité d'un revers dont il se verrait à double titre imputer le blâme. A partir de ce jour, le tourment de la responsabilité ne lui laissa plus de repos. La force très réelle de la place prit à ses yeux des proportions formidables; non-seulement l'emporter lui parut plus que douteux, mais, même dans cette hypothèse, un succès obtenu par des moyens purement maritimes lui sembla ne pouvoir être acheté qu'au prix de pertes graves en hommes, et surtout d'avaries peut-être impossibles à réparer sur ces rivages lointains. Une tentative de débarquement lui paraissait avec raison plus délicate encore. Bref, incessamment assailli d'appréhensions que le trouble de son esprit expliquait sans les justifier, n'ayant pu depuis cinq nuits goûter un instant de repos, le malheureux amiral finit par être littéralement écrasé sous le poids d'une responsabilité qu'il s'exagérait au-delà de toute mesure. Pourtant, maître de lui jusqu'au dernier moment, toujours égal et affable envers chacun, il sut dissimuler à tous les yeux à quel point le dévorait son anxiété, et ce fut avec sa cordialité habituelle qu'après avoir fait part à bord de la Forte de sa résolution de commencer immédiatement l'attaque, il prit congé de l'amiral Despointes, en donnant aux officiers qui l'entouraient rendez-vous pour le soir. Sa funeste détermination était-elle des lors arrêtée dans son esprit? Évidemment non, et s'il n'est que trop vrai qu'il succomba à un fatal entraînement, au moins doit-on décharger sa mémoire d'une préméditation de suicide que ses sentimens profondément religieux ne peuvent faire admettre.
Трудно описать великую печаль, в которую это прискорбное событие привело весь народ как на английских кораблях, так и на французских. Своей постоянной приветливостью, редкими и ценными качествами, исключительным тактом, необходимым при командовании непростым союзом двух флагов, адмирал Прайс снискал всеобщее уважение и симпатию, и конечно, никто не мог предвидеть такого рокового решения. Что касается офицеров, более с ним близких, они, как им казалось, замечали в нем уже некоторое время душевную перемену, которой они беспокоились, однако не подозревая, к какой трагической развязке это приведет. Мы говорили о сомнениях и о промедлении, которыми отмечено начало кампании: одолеваемый этой нерешительностью, постепенно вошедшей в его характер, адмирал сам признавал ее и осуждал, а к концу стоянки на Маркизах горько сожалел о потерянном там месяце. Позже, на Гаваях его умственное беспокойство усилилось осознанием, какие преимущества он отдал русским фрегатам. Мысль о том, что придется отчитываться в своем поведении перед правительством, не прощающим неудач, преследовала его все более и более, и особенно по прибытии в Петропавловск, когда перспектива сражения показала ему возможность неудачи, в которой он в двойной мере винил себя. С этого дня мука ответственности уже не оставляла ему покоя. Вполне реальная сила города в его глазах приняла в его глазах размеры ужасающие; не только сомнительным казался шанс взять город, но даже если он сбудется, то успех, достигнутый чисто морскими средствами, ему казалось, достанется только ценой серьезных людских потерь и, особенно, повреждениями кораблей, которые невозможно исправить на этих далеких берегах. Попытка десантной операции справедливо казалась ему еще более рискованной. И так, бесконечно одолеваемый опасениями, которые объясняются, но не оправдываются расстроенным состоянием его разума, не имея в течение пяти ночей ни минуты отдыха, несчастный адмирал дошел до того, что буквально был раздавлен грузом ответственности, которую он преувеличил сверх всякой меры. Однако, оставаясь до последней секунды начальником, всегда ровный и приветливый со всеми, он сумел скрыть от взоров, до какой степени его снедало беспокойство, и все с той же обычной сердечностью он сообщил на борту «Forte» свое решение незамедлительно начать атаку, он простился с адмиралом Депуантом, назначив французским офицерам встречу вечером. Его роковое решение – сложилось ли оно уже тогда в его душе? Очевидно нет, и если истинная правда в том, что он поддался фатальному порыву, то мы, по крайней мере, должны снять с его памяти грех преднамеренного самоубийства, которого не могла бы попустить его глубокая религиозность.

ЧЕМЬЕР Фредерик, «Физическое и нравственное мужество» фрагмент эссе из книги: Frederick Chamier, My Travels; or, an Unsentimental Journey through Frame, Switzerland, and Italy. London, 1855. Имя адмирала Прайса не названо, но современники угадали. Чемьер не свиделель, но вероятно, его сильно потрясло известие о смерти адмирала - поскольку эссе вставлено в совсем не тематическую книгу, посвящённую путешествию по Европе и , в частности, по Италии.

Now came the necessity of moral courage, the physical had been beyond doubt; he was the commander-in-chief of the station, he might fail, his ships might be crippled by the batteries, or sunk, for anything may occur in war, and then our trade might have severely suffered. At this moment he had no resolution; he had neither the requisite courage to face the danger or withdraw from it, and he committed suicide the very night before the attempt was to be made. One would suppose that, at any rate, he would have made the attack; and there was plenty of time, if he failed, to commit the rash act, if he feared that bugbear, «responsibility.» But he is not alone: many officers — Collingwood, for instance — as brave as a lion in the fight, are more afraid of «responsibility» than a child of a ghost.
При несомнѣнномъ и вполнѣ испытанномъ физическомъ мужествѣ бывшаго подчиненнаго и отдѣльнаго командира судовъ всякій въ правѣ былъ ожидать безукоризненнаго нравственнаго мужества начальника отряда; но ему представилась возможность неудачи и отраженія, онъ видитъ разбитыя или пущенныя на дно, непріятельскими батареями, суда, и вслѣдствіе того помраченіе славы англійскаго флага. Внезапно овладѣло имъ смущеніе, и въ нерешимости встрѣтить опасность или удалиться отъ нея, онъ прибѣгнулъ къ самоубійству, предъ самымъ выполненіемъ, имъ же столь радостно ожидаемаго, случая сразиться съ непріятелемъ. <…>
И не одинъ онъ подвергался страху отвѣтственности. Многие, знаменитые люди и изъ числа ихь, даже Коллингвудъ, храбрый как левъ в сраженіяхъ — болѣе боялся отвѣтственности, чѣмъ дитя — привидѣнія.

  • 1
Револьверы Кольта, ну да. Они в то время уже были в ходу и даже в моде. Colt Army и Colt Navy калибра .36, 1851 г. одиночного действия, отличия несущественные, а сходство одно - не очень удобные для самозастреления... В принципе, если помогать себе левой рукой, то вполне реально (это весьма свежая моя такая мысль, раньше я об этом почему-то не думал). Был ли это револьвер? Сложно сказать. Да и нет особой разницы, КМК. Что пистолет, что револьвер - сначала нужно было ВЗВЕСТИ, и на кой чёрт Прайс это сделал, сказать сложно.

Картинка Гарнетта с кольтом на стене мне просто попалась на глаза ко времени - когда я разбирался я вопросом о штульцах. Ассоциация, можно сказать, моя личная. Пистолет, дощатая стенка, намёк...
На картинке - револьвер времён Гражданской войны СШ, и смысл картинки тот, что война-то давно закончилась, "но наш бронепоезд"...
У адмирала, не сомневаюсь, было более парадное оружие, не из чилийской портовой лавки.

Кроме кольтов, англичане выторговывали у янки ещё ботинки - готовы были брать хоть с ноги (об этом пишет Дик, а зачем - не поясняет).

В выходной день, я знаю, мало кто читает ЖЖ, но "юбилей" события именно сегодня. Помянем Прайса!

  • 1