callmycow (callmycow) wrote,
callmycow
callmycow

Category:

Мемуары Вильяма нашего Августа Карстенсена. Часть 4

23. Нуку-Хива.
Вскоре после того как мы покинули американский берег, установился попутный пассат и прекрасная погода, они не покидали нас до самых Маркизских островов, к крупнейшему из которых, Нуку-Хиве, мы и направлялись. С приближением к земле ветер закапризничал и, наконец, совсем скончался у входа в кратерообразную бухту на южном берегу острова, где у французов был военный пост, откуда губернатор осуществлял умеренное управление ближайшей округой. Здесь уже собралась для совместных действий большая часть военных кораблей Южного океана, они выслали к нам по гребному судну, которые вместе и отбуксировали нас на якорное место в середине бухты. Земля вокруг вздымалась крутыми, поросшими зеленью склонами, прорезанными ущелистыми долинами, со множеством резких обрывов и волнистых откосов.
Уже и тогда некоторые острова Южного океана под сильным влиянием европейцев и американцев утеряли большую часть новизны, дикости и неизведанности, что так впечатляли первых визитёров; но Нуку-Хива, несмотря на частые посещения китобойцами, жила своей собственной жизнью и население его являло картину несколько траченую, но довольно верную, прославленную рассказами первооткрывателей.
Население острова, «Канаки», делилось на племена, каждое из которых обитало в своей долине и имело своего вождя. Они благоденствовали как бы под протекторатом навязанного французского губернатора, небольшого гарнизона и охранного судна, но фактически такие же свободные и независимые, как и прежде. Ранее они были известны как каннибалы, нельзя отрицать, что до прихода французов преступников и военных съедали в большие праздники; но ошибкой будет сделать на основании этого вывод, что это народ кровожадный и жестокий. Напротив, кто их знал, уверяют, что они в общении мягки и доброжелательны, однако долг гостеприимства они сочетают с добросовестным возмездием всякому, кто их обидит. Так, немало известно примеров, как беглые матросы подолгу жили среди них и не были выданы капитанам, несмотря на то, что туземцам сулили за то большие награды. Но если такой гость совершал насилие по отношению к тем, кто дал ему убежище, или измену, или предательство, он переставал быть гостем и платил за обманутое гостеприимство.
Подобный случай был свеж в памяти, когда мы стояли у острова. Кадет с чилийского корабля влюбился в канакскуюдевушку, дочь вождя одной из отдалённых долин. Он сбежал со своего корабля и поселился у туземцев, которые проявили к нему величайшую доброту и почтение, как к зятю вождя. Но несколько лет спустя красавица нашла более привлекательным одного из соплеменников, нежели чужака, и чилиец из ревности убил соперника. Убийство соплеменника, какова бы ни была причина, считается одним из тягчайших преступлений – и чилиец был приговорён, казнён, изжарен и съеден.
Попытки обращения в христианство, предпринимавшиеся на протяжении лет миссионерами, преимущественно французскими, приносили редкие плоды, а причиной тому были, скорее, именно христиане, ведь кто посещал острова? – по большей части китобойцы, а этот матросский люд не так уж щедро наделён качествами, за которые стоит уважать или доверять религиозному сообществу, которому они принадлежат. Но надо, однако, также признать, что канакская нелюбовь ко всякому серьезному и, по их мнению, утомительному размышлению делает их крайне маловосприимчивыми к любым высокодуховным влияниям. Они слушали слова проповедника, как новеллу, которая занимала их настолько долго, насколько была нова и увлекательна, они пели гимны с большим пылом, потому что в них продолжалась их врожденная музыкальность; но несомненно, они воспринимали религию в большей степени как новое развлечение, как занятную игру, нежели жизненное учение, на которое должно опираться духовное развитие.
Миссионеры пытались внедрить концепцию супружеской верности и приучить женщин носить длинное одеяние в свободную складку, без лифа, с длинными рукавами и застегивающееся на шее. Местные женщины всегда кутались в свои балахоны, когда оказывались вблизи мест обитания европейцев; но первое, что они делали по пути домой – раздевались, отмывались тщательно в холодном горном ручье и отдыхали голышом под сенью дерев. Эти постоянные перегревы и ледяные ванны приводили к болезням груди, прежде неизвестные на островах Южного океана; с болезнями молочных желёз пришли и другие недуги, занесённые европейцами и американцами, и население, прежде такое сильное и здоровое, стало чахнуть и уменьшаться катастрофически.
Полинезийцы, и особенно жители Нуку-Хивы, в своё время славились редкостной красотой, и в это легко верится, хотя теперь они были уже не те красавцы, какими слыли. Даже спустя годы после открытия островов Южного океана попасть туда было можно только проделав долгий и трудный путь; мужчины, проведшие долгое время в море, не видя ни одной женщины, вдруг оказываются у благодатных берегов, чьи дружелюбные обитатели так славно вписываются в окружающий ландшафт. Гостей не смущал тот факт, что лица островитян плосковаты, а губы полноваты, всё затмевает восхищение большими, тёмными, мечтательными глазами и ровными, блестящими белыми зубами; они не замечали косолапистых ступней при виде высокой груди, красивых плеч и изящных рук. Они смотрели на туземцев иным взором, чем вы смотрите друг на друга в обычной сухопутной жизни; признаться, и мы, кто прибыл на острова много проще и быстрее, нежели это удавалось первопроходцам, даже и мы должны были признать, что те дифирамбы не были незаслуженными.
Мужчины были рослые, точёно-стройные, с рельефной мускулатурой, и лица их были бы привлекательны, вот только татуировки в стиле барокко и обычай связывать длинные волосы над головой в пучок наподобие плюмажа производили впечатление дикое и обескураживающее. Мужской костюм не претерпел перемен; по-прежнему он состоял из куска тёмной материи, обёрнутой вокруг чресел. Ранговая внутриплеменная иерархия выражалась, как и у французских матросов, о чём я уже упоминал, в их татуировках. Чем богаче, гуще и тоньше нанесены на кожу рисунки, изящные завитки которых расползались по телу, переливаясь всеми оттенками от красного до синего, тем выше его или её положение в племени.
Фрегат «Forte» пришёл на остров примерно за неделю ранее «Eurydice», и сразу все вожди острова были созваны в гавань для переговоров с представителем французского протектората и для выбора верховного вождя, навроде короля, которому вожди всех племён должны будут подчиняться. Ко времени нашего прибытия почти все эти великие мужи уже разошлись, и мне удалось увидеть только одного вождя, но зато из самых воинственных. Любезные офицеры морской станции отвели меня к домику, предоставленному в распоряжение этого высокочтимого господина. Мой провожатый, говоривший на местном языке с достаточной лёгкостью, подошёл к двери и попросил вождя выйти, чтобы познакомиться с «молодым вице-вождём из страны, которая лежит отсюда дальше всех стран, жителей которых он когда-либо видел». [В оригинале красочное слово: «молодой Ундер-хёвдинг»] Вождь согласился и вышел за ним на дорогу, где ожидал я. С виду это был гордый Карл [stolt Karl – предположительно, средневековый исторический персонаж]: высокорослый, широкоплечий с прекрасно точёными конечностями. Я приветствовал его местным выражением «Йоранна!», и он ответил еле заметным величественным кивком. Я тогда попросил француза сказать ему, что я вообразить себе не мог такого великолепного телоукрашения, как его татуировки. Услышав эти слова, он спокойно и с достоинством снял с себя набедренную повязку и повернулся ко мне спиной, чтобы я лучше мог разглядеть знаки власти на татуированных ягодицах, я разглядел и воскликнул, чуть не плача: «Я никогда не видел ничего подобного!» Хотя он вряд ли понял мои слова, он понял по интонации, что ему выражена высокая степень восхищения и обернулся с несомненным удовлетворением. Используя немногие знакомые ему французские слова, он сказал: «Моя Балшой Шеф!» [«Moi Grand Chef!»], после чего удалился. Нашим европейским камергерам проще получить титул и регалии, в сравнении с долгим и болезненным процессом татуировки достоинства вождя. [«Балшого Шефа» упоминает и Дж. Н. Дик, указывая, что он всегда полупьян и зовётся «Луи».]
Женские татуировки не столь густы и обширны, как мужские, им татуируется правая рука, плечо, иногда верхняя губа и веки, дочерям вождей также бёдра, но всё светло-голубым цветом.
Все туземные дома были однотипны, отличались только по размеру. Каждый дом построен на фундаменте в рост человека, сложенном из из каменных валунов. Задняя стена глухая, от конька до фундамента, спереди низкая стена из бамбука, в ней сделана входная дверь. Глубиной [т.е. в передне-заднем размере] дом, или хижина, примерно шести локтей, шириной больше в два-три раза, высотой в половину фундамента. Внутри дом напоминал грузовой трюм, внутреннюю половину занимали два вороха кокосового волокна, в расстоянии шесть футов один от другого, увязанных в маты, служившие и креслом, и диваном, и кроватью. Домашняя утварь состояла из кокосовых скорлуп и глиняной посуды, не считая большой бамбуковой трубы, наполненной водой; вдобавок, тут и там несколько штук копий и дубинок.
В каждой хижине проживало человек шестнадцать –двадцать обоего пола. В отношении детей есть любопытный обычай: матери отдают новорожденных детей друзьям в другую хижину в подарок, на радость другим детишкам, так что родственные связи вряд ли поддаются учёту. Детей знакомят друг с дружкой с возраста трёх месяцев, и вполне обычно возраст брачных отношений для девушек начинается с десяти-двенадцати лет.
Офицеры «Forte» рассказывая о визите на Совет Вождей, особо вспоминали о том, как те возжелали заполучить головной убор, очень им понравившийся. Объектом их домогательства стал корабельный коммисар, который носил крепкую и ладную соломенную шляпу красивого плетения, навроде всем известной панамы. Ему предлагали в обмен копья и дубинки, но он расставаться с драгоценной шляпой не желал и потому объявил – в надежде избавиться от приставаний, – что шляпу у него получит только тот, кто отдаст ему свою жену. Это был правильный народ, они помедлили только мгновение, после чего послали за своими прекрасными половинами, чьи особые достоинства каждый старался подчеркнуть на своём непонятном языке. Положение было дурацкое, но коммисар выкрутился: сказал им через переводчика, что жёны их так прекрасны, что он не может из них выбрать. На этом торг кончился, онако с того дня вожди посматривали на него с некоторым презрением.
Французские корабли сменялись на станции каждые пять месяцев и за это время успевали обвыкнуться на острове. Неподалёку стоял большой, красивый дом губернатора, вероятно достаточно просторное и удобное, чтобы в нём могли разместиться лейтенанты, когда желали остаться на берегу; но они предпочли поселиться на живописном холме на краю небольшой расселины, откуда можно было бы держать в виду весь залив. Здесь они построили несколько домиков на две-три комнаты, окруженных садом. Этот небольшой, почти идиллический посёлок наследовался экипажем от экипажа. При каждом домике состоял слуга, который следил за ним так долго, насколько хватало молодости и сил. Служба моряков была не только корабельно-сторожевая, поэтому несколько офицеров всегда можно было найти на этой их «даче», где они вели жизнь совершенно праздную, облачившись в холстяные штаны, рубахи и парусиновую обувь. Слуга всегда сидел у дверей дома и приносил господину всё, в чём тот нуждался. Если пожалуют гости и пожелают апельсинов или плодов гуавы, как слуга по первому намёку мчался в ближайший лес; а если пожелают принять ванну, рядом протекал быстрый, жемчужный ручей, где юные канакские девушки плескались игриво, как русалки, указывая лучшие места, где можно нырнуть.
Язык, на котором туземцы с нами общались, был смешной мешаниной из английских и французских моряцких выражений и словечек, которым их научили китобойцы. С полной невинностью они сыпали грязными ругательствами, желая выразить самые добрые мысли; но даже когда во фразе не было неприличных слов, ясно чувствовалось, что учителями языков были именно моряки. Вспоминаю, как один из «домашних» офицеров остановил красивую девушку, дочь вождя одной из ближних долин, и попросил показать нам, как хорошо она плавает. Она ответила, что не имеет излишка времени, поскольку спешит в горы, и выразила это в следующих словах: «Moi pas avoir damned moment, moi pull away pour la montagne!» [«Меня отнюдь иметь проклятый момент, меня отчаливай в горы!» – франц., англ.]
Как и у всех нецивилизованных народов, у канаков была своя религия с послежизнью. Они понимали смерть как переход в иное существование, как путешествие к другому, далёкому острову, ещё более чудесному, чем их собственный, и отправлялись они туда с большим спокойствием; более того, родственники ускоряли этот момент, когда после прощального ужина запихивали умирающему в рот и в нос растительное волокно, «чтобы душа не сбежала». Умершего подвешивали в смертной пироге – лодочке из долблёного ствола – под навес, и по мере разложения смазывали его живот пальмовым маслом, в результате тело постепенно усыхало и превращалось в своего рода мумию.
Несколько лет спустя я увидел в дебрях северо-восточного побережья Азии высушенное тело, подвешенное и обработанное почти таким же способом.
Tags: Карстенсен, Крымская война на Камчатке, Мой перевод, Перевод
Subscribe

  • Рождественская прогулка

    Чтобы не терять день, отправились с дочкой на прогулку с рассветом, застали над бухтой красоту, которую фотоаппарат передаёт только…

  • Волны

    Проходил вчера мимо смотровой площадки, что на объездной дороге. Вынул из кармана бинокль, полюбоваться бухтой, мысами, горами, благо, солнце вышло.…

  • Сбыча мечт

    Только сегодня я имею время и силы рассказать о счастливом дне 5 сентября 2020. Я давно мечтал повидать китов-косаток, с которыми много лет живу…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments