callmycow (callmycow) wrote,
callmycow
callmycow

Categories:

С Восьмартом, девочки!

Ничего я к этому Восьмарту не сочинил.
Зато вспомнил, что сочинил тридцать лет назад! В прекрасном соавторстве.
Выпускной курс Хабаровского государственного медицинского института должен был - умри но сделай - порадовать прочих студентов и преподавателей весёлым представлением, "Лебединой песней". И мы поставили оперетту под названием "Гомеостатическая трагедия". Тогда я с удовольствием щеголял медицинскими терминами, а теперь люблю всё растолковывать: гомеостаз - это устойчивость, равновесие, постоянство всех функций организма. Персонажи пьесы - органы, и слово "Гомеостаз" они произносят с божественным благоговением, поскольку без него существование организма стаёт под угрозу.
Наша оперетта имела столь громкий успех, что пришлось повторить представление, приурочив его к восьмому марту. (Ни одна другая "Лебединая" за мои шесть лет не удостоивалась "биса"!) И от этого второго представления остались фотографии и магнитофонная запись (я её спустя время оцифровал и разослал с однокашникам-соучастникам).
Вот почему лебедь на заднике изгибает шею восьмёркой.


Теперь думаю по случаю юбилея выложить текст и две дюжины фоток.
Начну с конца, т.е. с мемуара, написанного не сейчас, а тогда, в 1986-м. по ещё горячим впечатлениям.

Мемуар
Отгремела наша “Лебединая песня”. Всё. Теперь ждем распределения, “госов” — и прощай, институт. Но если не предаваться преждевременной ностальгии — то ведь правда же, здорово получилось? Еще бы “Лебединая” — и не здорово.
“Лебединая песня” — традиционное сценическое представление, которое устраивают студенты выпускного курса. (Есть еще “Медиана”, ее делает третий курс, но с третьего курса и спрос поменьше.) Я, конечно, смотрел все пять предыдущих “Лебединых песен”, и вот пришел черед нашей собственной.
Теперь и не верится, что не могли взяться, не представляли, с чего начать. И что бы мы делали, если бы не Лариса Заложных. С потрясающим упорством она твердила: “Надо делать, надо делать, думайте, думайте, думайте”. И еще говорила мечтательно: “Хочется сделать оперетку”. И правильно. Кому, как не Ларисе с ее сопрано мечтать об оперетте. К тому же, еще в 1981 году агитбригада отряда “Амур” поставила шуточную оперу “Наркология”, а в 1982 году в “Лебединой песне” воплотился балет “Appendicitis Acuta” в постановке А.Андреянова. Как сейчас помню виртуозное “аллегро Чеговопитьто” и хирургический “танец с саблями”. А вот оперетты на нашем студенческом веку не бывало.
Но время шло, а материала для оперетты не было. Хотя нет, была Ария Хирурга на мотив “Мистера Икс”, самостоятельный номер (я ее когда-то сочинил, сам же и горланил, давая “петуха” на верхних нотах). Лариса обращалась к самому незакомплексованному поэту курса — Игорю Потапенко, но он ответил двустишием:
Пыл вдохновения угас,
Стоит недоенным Пегас.
У меня не было и того. Одна лишь деталь пришла в голову: начать “Танцем маленьких лебедей” Чайковского, а закончить “Лебедем” Сен-Санса. Идея не пригодилась, отдаю бесплатно будущим лебедистам. Шестикурсники — люди очень занятые: учеба, научные кружки, дежурства... Ну, дежурство дежурству рознь. Дежурил я так однажды на станции “Скорой помощи” — тишина и покой, вызовов нет, врачи чай пьют, хоккей по телевизору смотрят... А до меня, студентика, им, понятно, дела нет. Вот там-то, на станции у меня и сочинилась маленькая простенькая сказка об Аппендиксе, у которого не было дела и до которого никому не было дела.
И лишь неделю спустя подумалось: а ведь это очень сценичный сюжет! Я показал сказку Ларисе Заложных, и она только спросила: “И что из этого можно высосать?” Ну как же! Тут и характеры (ведь органы такие разные), и диалоги. И к медицине прямое отношение: дело-то происходит в организме, а назревающий конфликт приводит к болезни — аппендициту. А потом придет хирург и споет арию “Всегда быть в маске — судьба моя”. (Я еще думал, что сам и буду ее петь.) Впрочем, сочинить саму пьесу я не смог, набросал только обрывочный план событий, где какая ария, где какой диалог.
Но разве бы мы раскачались, если бы нас не теребил партком? Раскачать 6-й курс — тяжелейшая задача, но представитель парткома В.Н.Кораблев с этим справился. Правда, сроки нам несколько раз отодвигали. Сначала — декабрь, потом — 18 января. И наконец — 15 февраля. Мы бы еще потянули время, но партком знал: нельзя дотягивать до распределения. Потому что потом студенты будут злые и обиженные и нипочем не станут веселить публику.
Итак, собрались несколько верных людей, ознакомились с сюжетом. Дамы настояли, что в оперетте обязательно должна быть любовная линия. Сам бы я никогда до такого не додумался. Но и вправду получилось очень мило: Сердце — общепризнанный орган любви, а Печень — тоже орган любви, но про представлениям древних греков. Хоть еще не было сценария, сразу пришлось искать исполнителей на роли. Ведь роли-то не слишком аппетитные — Червеобразный Отросток, различные участки пищеварительного тракта... Не знаю, как бы мы нашли желающих, если бы не Владислав Сафонов. Он взвалил на себя роль Прямой Кишки и пошел вдохновлять людей своим примером. Талантов-то у нас много, и за пять лет совместной жизни мы разузнали, кто на что способен. Теперь даже удивительно, что такие яркие фигуры, как Борис Бывальцев (Желудок), Андрей Бевзенко (Слепая Кишка), артисты по жизни, до “Лебединой Песни” не появлялись на институтской сцене. Мне досталась звездная роль самого Аппендикса, а на роль хирурга пригласили Александра Мармило. С высоты его роста фраза афоризм “Большой хирург — большой разрез” звучал особенно убедительно.
Игорь Потапенко уломал-таки своего Пегаса и принялся безудержно воплощать сюжет в стихи. Лариса побежала по музыкальным фондам: в Краевую библиотеку, на радио - в поисках мелодий для арий и танцев. А пока фонограмма не готова, играла на репетициях сама на фортепьяно. А потом ее заменил Вадим Джавадов — и что бы мы без него делали? Джавадову, собственно, до своей “Лебединой” еще год учиться, а нашу ему поручило курировать факультетское комсомольское бюро. Очень удачно поручило! Вадим бросил все свои дела, ходил на наши “лебедиции” с регулярностью маятника. Так, в конце концов, мы всю нашу оперетту и исполнили под джавадовский аккомпанемент. Да и какая фонограмма заменит живого Джавадика?
Сценарий рос, Лариса даже испуганно жаловалась, что Игоря Потапенко надо остановить, а то в арии Печени уже шесть куплетов, а в кишечной песенке — и целая дюжина. Пришлось сокращать. Я чуть не со слезами выбрасывал лишние куплеты из арии Сердца: “Сильней, чем дикий леопард мышечный мой слой, мощный миокард...” Несколько арий — моего пера (Аппендикса, Легких, Сердца, дуэт Сердца и Печени, пара кишечных куплетов, общий хор органов в начале и конце). Остальное написал Игорь Потапенко. Правда, он потом жаловался, что нигде его текст не уцелел без изменений — ну так это издержки коллективного творчества. Но такие слова, как “мой крест”, “Голгофа”, “Саваоф” — это точно от Игоря.
А какая оперетта без танцев? И что бы мы вообще делали, если бы не наши замечательные танцоры во главе с Олей Шуляковой? Собственно, теперь она не совсем Оля, а Ольга Афанасьевна, поскольку преподает патанатомию в нашем же институте. Но танцевального задора у нее хватает на всех. И мы — те, кто не танцевал ничего после детсадовских утренников — теперь дружно топали ногами, пытаясь попасть в музыку, путаясь в понятиях “лево” и “право” и в собственных конечностях.
На репетициях придумали такой трюк: Слепая Кишка (Андрей Бевзенко) сослепу во время танца выпадает со сцены, но тут же добрые люди забрасывают его обратно, причем он тут же, как ни в чем не бывало, встраивается в танец. Получалось смешно, однако пришлось отказаться. Во-первых, Андрей в черных очках действительно не очень хорошо видел. А во-вторых, на представлениях “Лебединой Песни” зрителей так много, что вылетать со сцены просто некуда. Жаль, но ладно.
А еще у нас не было режиссера. “Без руководства мир наш жуток,” — как говорили органы. (Еще долго мы будем цитировать свои роли по всяким поводам!) И что бы мы делали, если бы на репетицию случайно не забрел Андрей Плотников? Сам он давно покинул наш институт, окончил Военно-медицинский факультет в г. Горьком, и вот зашел просто проведать свою жену Свету, которая играла у нас роль Терапевта. И увидел нашу сценическую наивность. И душа его театральная не стерпела. Андрей выстроил наши мизансцены, подсказал каждому, куда и как говорить, откуда выходить. Он же решил вопрос с освещением. И он же убедил нас отказаться от микрофонов. А нам так нравились свои голоса с микрофонами. Я свою арию без микрофона вообще не вытягивал - нижняя “соль” не звучала. А повыше петь - верхнюю ноту не доставал. Ну и что? Подговорили Джавадова саккомпанировать мне в ля-миноре (что мне казалось высоко), я этого не знал - и спел-таки. Все чудесно распелись, даже кто и не пел никогда, а зрители дыхание затаили, уши навострили - и прекрасно все расслышали. А микрофон - техника капризная.
А что бы мы делали без педиатров-художников, оформивших сцену и нарисовавших рекламные плакаты? А как бы нам было играть без костюмов? Елена Зарецкая с Ларисой Заложных приволокли на хрупких девичьих плечах три мешка светской одежды - один из ТЮЗа и два из Музкомедии. Нашлись в мешках и чудесные балахоны - плеврочки для Легких, и коричневые платья для Почек, и, конечно, фраки, фраки, без которых оперетта не оперетта. Что за фрак достался мне! Пахнущий веками, потертый поколениями актеров, местами поеденный молью. При попытке застегнуться пуговицы оставались в руках. Но что это были за пуговицы! Черные, спереди матерчатые в блестящую клеточку, сзади металлические, выбита надпись: “L.N. & Co*solide” и еще какой-то вроде орел. Вместо ушка - истрепанный матерчатый кисетик (он-то и рвался, хотя и был соткан из очень прочных ниток). Белая подкладка фрачных рукавов испещрена штампами, самый древний такой: “Муж.гар. Горе - отъ ума. 1897 г.” Самый авторитетный изображает двухголового гербового орла, окруженного неразборчивой надписью. Много штампов Большого Театра, датированных разными эпохами, на одном от руки дописано: “Онегин”. Когда я нежно почистил фрак, подшил ему пуговицы, погладил и надел на себя, стало ясно, что меня-то этот фрак и ждал все эти девяносто лет. Этот фрак не держится на фигуре, а сам ее держит. И таким образом отчасти сам играет роль на сцене. Мне же оставалось постараться не уронить честь такого фрака. (Я придирчиво осмотрел и другие фраки - к моему злорадству, все они оказались новоделками.) А лучшей обувью под фрак мы дружно сочли кроссовки.
Какого солидного Желудка сыграл Боря Бывальцев! А как бы мы могли обойтись без могучего баса Володи Зарукина, нашего Сердца? А сколько бы мы потеряли без неповторимой пластики Валеры Кривенкова - Толстой Кишки? Да кого ни возьми - все незаменимы, все неповторимы, без любого спектакль был бы совсем не тем, чем он получился.
Но что бы мы делали без зрителей? Зал теоретически вмещает триста с небольшим человек. Да две сотни стульев мы принесли. Плюс еще человек полтораста без мест. И на балкон не меньше сотни вошло - гроздьями свисали. Чего от нас ждали! Как нас принимали! Несмотря на всю условность и пародийность “Гомеостатической Трагедии”, нам сопереживали. Нам прощали все накладки, громом аплодисментов, взрывами смеха награждали все удачи. Такой благодарной публики еще не видел мир. И стоит ли скромничать - мы надежды оправдали. Пусть на репетициях мы не раз сдирали свои дилетантские голоса, пусть похудели коллективно на полцентнера (я лично на четыре килограмма). Пусть нас не хотели пускать в общежитие, когда мы возвращались с репетиции в полвторого ночи. Но два дня после представления я плавал в эйфории, совершенно счастливый, и даже сны по ночам были счастливые, и все знакомые и незнакомые поздравляли и благодарили, и много раз звучало слово “Шедевр”. Не хочется спорить. Нам и самим понравилось то, что получилось. Только расходимся во мнениях: одни говорят, спектакль надо повторить, другие (и я в их числе) - нет, не надо. Так здорово уже не будет, а хуже - не хочется. На то она и Лебединая песня, чтобы звучать только раз - но уж во всю душу.
Хочется надеяться, что наш успех послужит детонирующим толчком для других, еще дремлющих творческих сил института.
П.Калмыков, 17.02.1986.

P.S. от 2004 г. Второй спектакль все-таки состоялся, приуроченный к Восьмому Марта. Прошел тише, спокойней — но в общем, тоже неплохо. Игорь Потапенко сочинил было новый финал — посмертное оправдание Аппендикса (это как бы компенсировало моральную неопределенность пьесы). Но от этого решили отказаться. А главное — на втором спектакле сделали фотоснимки и магнитофонную запись (что на премьере было бы просто невозможно). Говорили, будто успех оперетты обидел руководителя театральной студии. Может, и зря наговаривали. Но будто бы поэтому у нас накануне пропала фонограмма (пришлось использовать другую музыку - Баха вместо Бетховена). И костюмы из ТЮЗа нам больше не дали, я был в другом фраке, не онегинском, и в самодельном цилиндре. (И не успел вернуть на онегинский фрак пуговицу, которую хотел починить - она до сих пор хранится у меня).



Лариса Заложных, как я слышал, потом наново ставила всю оперетту в своей больнице, где работала после распределения. Пели и танцевали все, от заведующих до санитарок.
Я подумывал потом, не стоит ли выправить текст, написанный на скорую руку, да и не стал. Игоря Потапенко уже нет, он умер. (Болезнь была уже тогда, он знал и не смирялся.) Так что я просто перепечатываю текст таким, каким он звучал со сцены. Вспоминаю.
ПК
Tags: Лебединая Песня, О птичках, Фотоархив
Subscribe

  • Крест над обрывом

    Пару дней назад приметил на Никольской сопке крест. Не замечал его раньше. Вряд ли он памяти англо-французского десанта. Но любопытно…

  • С праздником, девочки!

  • Про белого бычка

    Тут все быков повыложили, а у меня ведь тоже есть буйволы с Цейлона. Они трудятся в сфере туристического бизнеса. В частности, дремлющий на берегу -…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments