callmycow (callmycow) wrote,
callmycow
callmycow

Categories:

"…смутный хаос, над которым парил Ангел-истребитель" (3)

(Начало было здесь.)
Долго было бы описывать такого рода сцены, продолжавшиеся непрерывно 17 часов сряду. Тягостно-долгими казались часы эти, но мужество и рвение не упадало ни в ком. Между тем как на всех точках корабля смерть, так сказать, искала жертвы, люди были бодры и, по первой команде, наперерыв исполняли отдаваемые приказания. К полдню у нас были перебиты почти все носовые швартовы, остался один только кабельтов, почему была крайняя необходимость завести другой кабельтов. Просвистали людей на барказ и также в нижнюю палубу. Но едва барказ успел отвалить от борта, как одно из ядер, обильно падающих около корабля, пробило барказ в надводной части, при чем убило наповал одного человека, и двоих сильно контузило; но это не помешало делу, кабельтов был завезен и вытянут.– Лейтенанту Князю Ухтомскому и Мичману Львову не один раз приходилось под этим убийственным огнем ездить за приказаниями к Адмиралу и в крепость к Коменданту, подобные поездки приходились на долю и другим Мичманам. При тех же обстоятельствах приезжал на корабль дивизионный доктор Трентовиус, и Лейтенант Гавришенко, перевозивший раненых. Страшно было смотреть, как близко ложились снаряды около шлюпки, справа, слева, спереди и сзади – опасность увеличивалась в обратной пропорции с приближением к кораблю.
Все выше описанное происходило в надводной части корабля; посмотрим теперь, что делалось на кубрике. Находясь ниже ватерлинии, кубрик считается безопасным местом во время боя и служит хранилищем пороха, бомб и всей провизии корабля, а во время сражения туда же относят раненых. Но в бою, в котором мы участвовали, не было спасения ни в одной точке корабля; и на кубрике так же как и на шканцах пал не один храбрый. Громадные снаряды, бросаемые из мортир, падали почти отвесно, пробивали все палубы и разрывались на кубрике. Но картины смерти там были еще ужаснее, потому что их окружала тьма, в которую погружена эта часть корабля. К этому присоединилась еще неизвестность о том, что происходит наверху, наводившая на душу тоску и нетерпение.
Единственным путем на кубрик – оставался трап у грот-люка: по мере того, как спускаетесь на кубрик и переходите от ясного солнечного освещения в темноту, глаза ваши поражаются слепотою; напрасно вы стараетесь разглядеть ближайшие к вам предметы. Кто-нибудь из прислуги подает вам руку и вы, как ребенок, нерешительно подвигаетесь вперед. Ваши глаза еще ничего не могут различать, но слух передает вам много из того, что здесь происходит: раздирающие душу стоны, крики и вопли заставляют вас отступить несколько назад. Здесь, в сравнении с тем, что происходит наверху и в деках, царствует тишина, а потому каждый стон и крик особенно врезывается в память и тяжело ложится на сердце. Я не простоял пяти минут, как уже пот градом катил с лица моего; жар здесь был нестерпимый и к тому же ужасная духота. Наконец глаза мои стали различать свет от тьмы. Два Фонаря висели на бимсе в средине офицерского кубрика, два другие были в руках двух людей и тут же представлялась группа из нескольких человек. Свечи в фонарях горели как будто в бане; мерцающий свет их едва-едва освещал окружающие предметы и я должен был сделать несколько шагов вперед, чтобы достаточно разглядеть происходящее. Мне представилась картина, которую я не желал бы более видеть. Несчастный, облитый весь собственною своею кровию, лежал на койке; мужественное лицо его выражало тяжкие страдания и видно, что только силою воли он едва удерживал крик; лишь одни неопределенные звуки, потрясающие душу, вырывались из груди его. Двое хирургов стояли возле него на коленях; как тени, они то подымались, то опускались снова; время от времени слышны были отдаваемые ими приказания в коротких словах, вследствие которых деятельность вдруг увеличивалась: подавалась вода, тазы, повязки, инструменты; потом снова наступала тишина: изредка свет фонаря падал на блестящую сталь инструмента, по которому бежала горячая кровь. Наконец все кончилось, раненого отодвинули в сторону и я увидел, что почти целая оконечность его осталась на палубе; я невольно отвернулся.... Подле него лежал другой, у которого пред этим также была отнята нога. Минуту или две стояли врачи, говоря вполголоса, тяжело переводя дыхание, и потом, вместе с прислугою, двинулись между рядами раненых, в другой угол. Я уже не следовал за ними; слышал только увеличивающиеся стоны раненых, кроткий голос врача утешавший страдающего. С полчаса продолжалась перевязка и опять врачи шагов на десять передвинулись в сторону. Между тем я начал внимательнее рассматривать окружающее и, признаюсь, зрелище было поистине поразительное!... В средине кубрика стоял стол с свежими следами человеческой крови; возле него другой, заваленный перевязками, ящиками с инструментами, склянками, бутылками; на палубе – ведра с пресною водою. К этому столу беспрерывно подходили и уходили, забирая, что было нужно. Вся палуба была завалена ранеными и непрерывные стоны их сливались в одну неопределенную, потрясающую гармонию. С правой стороны только оставлено было место, не более полутора аршина, для прохода в малую крюйт-камеру. Между ранеными оставлено было четверти две пустого пространства, вероятно для того, чтобы можно было подойти к каждому; некоторые лежали рядом, даже двое или трое помещались вместе. Почти беспрестанно ходил между ними лазаретный служитель с питьем; некоторым, по приказанию врачей, давалось цельное красное вино, другим смешанное с водою. Я пошел на другую сторону, ноги мои скользили; я сначала не обращал на это внимание, до тех пор пока не добрался до фонаря, тогда только увидел, что палуба была облита кровью и ноги скользили в ней; невольно дрожь пробежала по моим жилам. Окончив, при мне, едва ли не 4-ю перевязку, хирурги подошли опять к тому раненому, при котором я их застал делающими операцию. Один из них наклонился, посмотрел на раненого, взял его руку, а потом обратился к другому хирургу и сказал что-то по-латине: тот утвердительно кивнул головою, сделал знак фельдшеру, который тотчас ушел в каюту Священника, откуда последний и вышел с Крестом и Святыми дарами в руках. В полумраке, между окровавленными защитниками Отечества, между тяжелых стонов, началась трогательнейшая картина причащения. Трепещущий, мертвенный свет дрожал на бледном лице умирающего, протяжный голос Священника прерывался, и умирающий силился повторять молитву; скрытые рыдания слышались по сторонам. Скоро все кончилось, я бросился в сторону, чтобы не видеть последних страданий причастившегося. Фонари понесли в лазаретную каюту, где также было несколько раненых, и там начались перевязки. Между тем как трудились хирурги, наверху раздался глухой пушечный выстрел; корабль затрясся. Я догадался в чем дело: еще жертвы! Врачи также поняли этот звук. Мгновенно они оставили перевязку, лазаретные служители побежали к грот-люку; начали наливать воду в кружки и тазы, и к несчастию действительно, никто не обманулся. Наверху была слышна усиленная деятельность, и затем по трапам потянулись вниз, с ранеными. Сначала старались осматривать тех, которых принесли на руках, за тем переходили к другим; платье, соответствующее ране, в большей части случаев, разрезали. При большом поступлении раненых в одно время, нет сомнения, пересмотр их составляет для врачей весьма трудный момент. Я не хотел более быть зрителем этих кровавых сцен и поспешно выбежал наверх. Крепость пылала во многих местах, смертоносный чугунный град осыпал ее во всех направлениях, треск разрушающихся зданий, грохот сотни орудий, восторженные крики команды, все это сливалось в один какой-то смутный хаос, над которым парил Ангел-истребитель.
Выше я сказал, что цепной канат и новые швартовы были перебиты, и когда вытягивали вновь завезенный кабельтов, разорвавшаяся в грот-люке бомба остановила работу. Она, как мне рассказывали, произвела значительную потерю в людях на кубрике. При самом ее падении она убила наповал поднимавшегося из трюма огневого, а затем, при разрыве, ранила и контузила многих, и разрушила единственный трап на кубрик. [Вот та самая бомба, про которую потом вспоминал доктор Мерцалов.] В первый момент почти не было никакой возможности предпринять что-либо, на кубрике распространился густой дым, так что дышать было нельзя. Дым этот столбом подымался в грот-люк, внизу громко требовали воды, и слышно было, как одни кричали, что загорелся канатный ящик, а другие, что дым идет из коридора большой крюйт-камеры. Стоны раненых были ясны, но видеть их или подойти к ним было делом почти невозможным, равным образом нельзя было определить с точностию место пожара. Это требовало скорой, деятельной помощи; оставалось действовать наудачу, бросаясь в массу дыма. Маневр этот, если можно так выразиться, выполнен отлично. Безостановочно, подвигаясь вперед, люди лили воду в разных направлениях и наконец, мало-помалу, прибыль дыма начала уменьшаться и можно было различать предметы с большею или меньшею ясностию. Впоследствии, при внимательном осмотре, оказалось, что дым, выходивший из грот-люка, произошел частию от затлевшейся палубы, а частию от бомбы, которую разорвало вне корабля у самой ватерлинии; при разрыве ее наружная обшивка и набор корабля был разбит и пороховые газы проникнули внутрь корабля чрез внутреннюю обшивку.
Часа через два по оставлении кубрика я был послан туда снова, для передачи приказаний. Прежним путем я шел, пробираясь с трудом между ранеными, невольно закрывая глаза, чтобы не видеть этой кровавой картины, и уже добрался до сукна малой крюйт-камеры, как вдруг был ослеплен как-бы огненным метеором, блеснувшим в нескольких шагах от меня; все кругом меня зашаталось, закружилось; как бы силою урагана меня бросило в сторону и вместе со мною упали все, по разным направлениям, затем страшный потрясающий гром и удушливая дымная мгла скрыла все от глаз. Сукно разорвалось в мелкие куски, щиты и переборки, раздробленные вдребезги, летели на пол вместе с людьми, поражая их. Хирурги, делавшие в это время близь сукна перевязку, со всеми своими атрибутами опрокинутые, лежали далеко от своего места. Четыре фонаря, находившиеся возле, разбитые полетели в другой угол, наступила могильная тьма. То была страшная роковая минута! Всякий тотчас понял, что бомбу разорвало где-нибудь вблизи крюйт-камеры; всякий мог заметить, как синеватый огонь змееобразно пробирался между разбитыми щитами, и что густой дым темнее и темнее наполнял кубрик. Не одному мне, вероятно, пришла в голову мысль, вот сейчас корабль взлетит на воздух и страшная смерть во всем ее ужасе рисовалась воображению. Сердце судорожно сжималось, холодный пот выступал на лбу, и в эти немногие минуты, будто в продолжение целых часов, пролетел в голове длинный ряд идей. После первого оглушения, каждый спешил встать на ноги, но не всякий остался на них, потому что верхний слой дыму был так густ и удушлив, что не было никакой возможности дышать. Не знаю как и откуда явился бывший до сих пор наверху, Корп. Мор. Артил. Подпоручик Попов, он первый мужественно бросился к месту опасности. Примеру его последовали: вахтер Николаев, унтер-офицер Пауз, матросы: Фейго, Кальман и Коромыслов. Г. Попов, вместе с последовавшими за ним храбрецами, как бы утонул в волнах дыма: слышен 6ыл только его твердый голос, ободрявший людей; слышен был треск разрушающихся переборок; под силою его железных мышц, целые половинки щитов вылетали на кубрик. Между тем уже кипели распоряжения: гул двигающейся команды покрывался то голосом Капитана, то старшего офицера; длинная цепь матросов бежала с ведрами, топорами, ломами, и все они почти крадучись должны были пробираться между рядами раненых. По мере того, как разрушалось все, что казалось подозрительным, дым более и более наполнял воздух, особенно когда разломали каюту, где хранились лазаретные вещи: белье, тюфяки, одеяла и прочее, все это тлело и издавало нестерпимый смрад. Тогда было велено открыть люк в средине кубрика, из которого дым начал выходить свободнее. В эти минуты более всего было прискорбно смотреть на раненых и хирургов. По мере того как ломались перегородки и бросались на кубрике в груды, необходимо требовалось перенести раненых. При множестве людей, беспрерывно прибывающих и уходящих, при темноте, в тумане смрадного дыма, выполнить это было нелегко. Врачи хладнокровно распоряжались переноскою, помещая раненых покуда за канатным ящиком, но лица их ясно выражали сильное беспокойство. Не было возможности спокойно перенести больного, а также и места удобно уложить его: нужно было об каждом позаботиться отдельно, а между тем в то же время громко звали их подать помощь раненым в настоящую минуту и спрашивали, где поместить их. Тоскливым взором посмотрели хирурги вокруг себя, и наконец, показали на левый канатный ящик, где чуть-чуть мерцал свет фонаря. Там, в темноте, на неровно уложенных канатах, при свете нагоревшей свечи, при невозможности подступить удобно к раненым, нужно было подавать им помощь!
Между тем работа кипела, вода каскадами лилась сверху, брандспойты поливали работающих внизу, ведра десятками неслись и подавались в люк, так что в скором времени палуба кубрика покрылась водою на несколько дюймов.
Нельзя не заметить, что бомба влетевшая почти в самую крюйт-камеру и причинившая пожар вокруг нее, угрожала кораблю величайшею опасностию. Едва ли в истории найдется пример, чтобы корабль, находившийся в подобном положении, не взлетел на воздух.
Поэтому я считаю нелишним подробнее рассказать это происшествие.
В 12 часов 5-ти пудовая бомба, разбив сетки, ударила в верхнюю палубу и переломила бимс. С неимоверною быстротою пробила она все палубы; едва люди, находившиеся на шканцах, успели подбежать к пробоине, чтобы погасить затлевшее от трубки дерево, как на кубрике уже последовал страшный разрыв этой бомбы. Из пробоин видно, что полет ее был косвенный по направлению диагонали корабля. При полете своем она, ни в одной палубе, кроме верхней, не ударила в бимс, – единственное препятствие, которое она могла встретить на пути своем. В гон-деке это обстоятельство в особенности обратило на себя внимание: бимсы в этой палубе весьма часты, так что расстояние между ними только 1 ф. 4 дюйм., диаметр же бомбы равнялся 18 дюймам, так что три, четыре дюйма вправо или влево, и она встретила бы препятствие, которого не в состоянии была бы преодолеть. Коснувшись орлоп-палубы (последней преграды, отделявшей бомбу от крюйт-камеры) и углубясь в оную, как должно полагать, дюйма на 1 1/2, бомба разорвалась. Разрыв этого снаряда, заключенного в столь тесное пространство, произвел самое разрушительное действие. Нижняя часть бомбы пробила палубу и прорвала внутреннюю свинцовую обшивку крюйт-камеры, два осколка ушли в самую крюйт-камору, при чем были разбиты: один пороховой ящик и 2 кокора, картузы в последних разорваны и порох рассыпан.
По потушении пожара немедленно было приступлено к заделыванию пробоины над крюйт-камерою. Несколько бомбовых осколков засело в отвисшей части свинцовой обшивки; их вынули оттуда, но как же велико было удивление всех присутствующих, когда под осколками этими найден образ Спасителя! (*Нужно заметить, что бомба прошла чрез каюту Комиссара, у которого все вещи были разбросаны в разные стороны. В числе сих вещей находился и этот образ, который, вероятно, силою пороховых газов, отброшен был в эту пробоину. Ныне он сохраняется при экипажном образе.)
Почти в одно время с падением бомбы, 36-ти фунт. ядро ударило в 2-х пудовую бомбическую пушку, которая стояла в гон-деке. Неприятельский снаряд попал прямо в дуло нашей пушки. Удар был столь силен, что более 1/2 дульной части раскололось пополам; ядро также раскололось надвое; но никаких разрушений более не произвело.
В продолжение этого столь достопамятного для нас дня, много было примеров личной храбрости и той веселой беззаботности, которая всегда отличает Русского солдата, но об них, сколько мне известно, уже сообщено прежде. (*Редакция получила из Свеаборга несколько рассказов о подвигах мужества, смелости, находчивости наших моряков и не преминет сообщить эти рассказы читателям, с приложением портретов некоторых особенно отличившихся матросов.)
Мы не можем похвалиться никаким особенным подвигом – роль наша была страдательная. Но будучи свидетелем ревности, хладнокровия и мужества моих сослуживцев, я твердо уверен, что слова Манифеста в Бозе почившего Монарха: «Я надеюсь, что и Балтийские моряки станут наряду с товарищами своими Черноморцами, глубоко вкоренены в сердцах их.
В. С– й.

– Прилагаемые к этой статье чертежи повреждений корабля «Россия» и крюйт-камеры пояснят для наших читателей рассказ Автора. План расположения союзных флотов снят из крепости, следовательно его нельзя считать непогрешительным, а потому редакция сочла нужным приложить политипажный рисунок, помещенный в Illustrated London News, из которого тоже однако ж немного можно понять; ясно, что этот рисунок сделан на скорую руку, как это обыкновенно делается в срочных изданиях. План расположения наших кораблей уже окончательно неверен – «Россия» назван 2-х дечным, вероятно по ошибке гравера; ибо в донесениях адмиралов об нем говорится как о 3-х дечном; «Иезекииль», который им также хорошо был виден, по той же вероятно причине, назван, напротив, трехдечным; остальные два корабля, из которых один адмиральский, прибавлены вероятно для эффекта. На нашем плане бомбарды отличены от канонирских лодок, на английском – они носят одно общее название: – gun boats; расположение некоторых судов, которые названы по именам, согласны с донесениями Адмиралов (см. Морск., Сб. Т. XVIII, см., стр. 65).
[Статья взята из pdf-файла на ресурсе "Президентская библиотека", доступное разрешение плохенькое. Поэтому рисунок для простоты заимствуем там же, где и редакция "Морского Сборника" - в Illustrated London News. Кликабельно.]


Описание повреждений корабля «Россия».
Сквозных пробоин в бортах корабля 10, выбоин в оных – 21; в подводной части пробоин – 3; в рангоуте – 12; из такелажа перебиты: ватер-штаг, средняя фок-ванта с левой, грота-штаг, две передние грот-ванты с левой, бизань-штаг, две задние бизань-ванты с правой, выстрел-брас и топенант с левой, рустов у дагликса, перебит гак кат-блока и пертулинь плехта, на котором висел стоп-анкер, который и потонул; перебит цепной канат плехта, который остался на дне. Корма пробита в 3-х местах, правая раковина в капитанской каюте разрушена. В палубах пробоин и выбоин – 35, бимсов перебито – 3, с выбоинами и расколотых – 5, полубимсов перебито – 12, книц железных перебито – 2, согнуто – 2. Барказ пробит бомбой насквозь и перебиты 2 банки; катер 14 весельный поврежден в подводной части, разорвавшеюся в воде бомбою.
[Картинки из президентского pdf - некликабельны, ничего не видно.]


Изъяснение чертежа повреждений крюйт-камеры.
a. Вход в крюйт-камеру.
b. Пороховые ящики.
c. Фонари, освещающие крюйт-камеру.
d. Картуз-кокора.
e. Люди, назначенные в крюйт-камеру для подачи картузов.
A. Пробоины в палубе под крюйт-камерою.
B. Разбитые картуз-кокора, с выброшенными из них разорванными картузами.
C. Бомбовые осколки.
D. Пробоина в пустом пороховом ящике.
E. Пробоина внутри крюйт-камеры.
fghi. Отвислая часть свинцовой обшивки.


ВСЁ.

(P.S. Оказывается "обезъяченный" текст этой статьи уже есть в интернете, в виде pdfа же из современного журнала. Ну, кому какая беда. Я и сам прочёл, и отекстовку выложил. Не очень люблю pdfы. П.К.)
Tags: История, Корабли
Subscribe

  • В храме был

    В Морском Соборе Петропавловска-Камчатского. (15 мая это было.) Я не религиозный, в собор пошёл по делу: мне сказали, что там на стенах доски с…

  • Крест над обрывом - 2

    Про то, как я углядел на Никольской сопке деревянный крест МОЖНО КАРТИНКИ ПОСМОТРЕТЬ ЗДЕСЬ Я заметил его случайно, осматривая гребень сопки в…

  • Век живи

    Оказывается, французский корвет l'Artemise вовсе не в честь богини Артемиды назван. Артемида по-французски Artemis, а Artemise - это Артемисия,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments