Когда-то моей ст. дочке не давались задачи по расчету объема пирамиды, и я придумывал ей для тренировки условия про двух конкурирующих фараонов, а звали их Хамелеон и Охламон. Забыл я уж о том, но дочь, оказалось, помнит. и вот, выяснилось, что у Охламона было трудное детство.
http://vlavochke.ru/communication/blog/kalmikov/184.php
– Охламоша, не раскачивайся на троне: сломаешь, нечего будет в усыпальницу положить.
Юный владыка Верхнего и Нижнего Египта кисло вздохнул и сложил руки на коленях. Еще спасибо, жезлы в руках не заставляют держать.
– Да не сутулься, – увещевала его тётка, принцесса Нефырчити. – Вон, художник тебя рисует, ты ведь не хочешь войти в вечность горбатым.
– Не хочу, – сморщил носик Охламон Четвёртый. – Не хочу в вечность. Я играть хочу. На речку с мальчишками.
– Государю нельзя на реку с мальчишками, – строго сказал верховный жрец Ишзахотеп. – Там крокодилы, подстерегут царя и к богу Себеку утащат.
– Жрец, жрец, сожрал огурец, – пробурчал Охламон Четвёртый и снова принялся скрипеть позолоченным троном.
Дежурный писарь с готовностью макнул кисть в красную тушь, чтобы записать фараонскую мудрость.
– Не пиши это! – зыркнул на него Ишзахотеп.
– Я уже начал, – пожал плечами писарь. – Что мне теперь, папирус выбрасывать?
– Покажи, что написал. «Жрец». Во-первых, допиши «верховный жрец»… А дальше так: «царю второй отец». Во, теперь мудро.
– Ещё немножко, государь, – подал голос художник. – Расправьте плечи, а лицо поверните вправо. Вот так, замечательно.
В правом углу покоя, у постамента богини Бастет, резвились четыре котенка – боролись, кувыркались, выскакивали друг на друга из засады. И мать их, черная придворная кошка Миу, не делала им никаких замечаний.
– Кс-кс-кс! – позвал Охламоша.
Миу неторопливо приблизилась к трону и потерлась шеей о фараоновы сандалии. Тётя Нефырчити дернула щекой, но смолчала. Да, кошка – существо божественное. Так что ж теперь, и блохи у нее божественные? И запах, которым дворец на века пропитался, тоже божественный? И вообще, скоро во дворце ступить будет некуда – куда ни пойдёшь, через божество упадёшь…
Миу, словно уловив принцессины мысли, одарила ее высокомерным взглядом, запрыгнула к царю на колени, улеглась в позу сфинкса и замурлыкала. Художник заторопился запечатлеть улыбку на царских устах.
– А можно я изображу государя как есть, вместе с кошкой? – спросил он. – Больно уж хорошо сидят.
– Нельзя! – в голос ответили Нефырчити с Ишзахотепом.
– Рисуй как положено, без отсебятины.
– Охламоша, прикрой улыбку. Ты ведь не хочешь остаться в вечности Охламоном Беззубым. Да перестань ты щекотать кошку бородой!
– А вы мне отвяжите бороду, – потребовал царь. – Тогда не буду щекотать. Ну отвяжите, она колючая.
– Потерпи немного. Сейчас придут послы хеттские, после еще надо мерку для гроба снять, а там уж пойдешь играть в пирамидки.
Верховный жрец, глянув на солнечные часы, жестом отослал художника и велел впустить послов. В парадный покой вошли люди в смешных одеждах, поставили перед тронным возвышением какой-то сундук под покрывалом и сами распростёрлись ниц. Охламон Четвёртый кивнул, и принцесса Нефырчити произнесла:
– Великий владыка Верхнего и Нижнего Египта повелевает тебе, чужеземец: встань и говори!
Поднялся светлокожий бородатый посол и принялся перечислять заковыристо-цветастые титулы – сначала Охламоновы, потом своего хеттского царя. Юный фараон не слушал. Кошка Миу вздыбила шерсть, выгнула крюком хвост и со сдержанным стоном, напряженным зигзагом приближалась к принесённому посланцами сундуку.
– А что там, подарки? – Охламон показал на сундук пальцем.
Посол сбился на полуслове и ответил:
– Да, это властитель хаттейский посылает тебе в знак братской любви самое дорогое, что у него есть.
И тут никто не успел остановить Охламошу – царь соскочил с трона, подбежал к сундуку и сбросил с него узорчатое покрывало. Это оказался не сундук, а деревянная клетка, в которой щурился огромный, пушистый, серый…
– Ой, котик! – воскликнул фараон. – Откройте клетку!
– О, Амон! – простонала Нефырчити.
Но громче взвыла Миу, хозяйка дворца – бросилась на пришельца, не дав ему ни оглядеться, ни потянуться – и пронзительно рычащий, фырчащий клубок понёсся по царскому парадному покою, теряя клочья шерсти чёрной и серой, роняя на пути священные сосуды, опрокидывая стульчики из драгоценного дерева, заставляя людей шарахаться и толкать друг друга не по чину. Не растерялся только верховный жрец – схватив узорное покрывало, бросился ловить дерущихся кошек – поймать не поймал, так хоть выгнал из покоя в коридор и оттуда во двор. Переживал писарь – уворачиваясь от безумного «царского подарочка», он махнул своей коробочкой с тушью, притом чёрная брызнула на посла, а красная – в глаз принцессе Нефырчити. Сейчас-то правительница убежала умываться, но когда вернётся – будет пострашнее разъяренной кошки…
Главный посол что-то сказал своим спутникам. Поклонившись золочёному трону и подхватив пустую клетку, посольство с достоинством поспешило к выходу.
А фараона на троне не было. Лежала на сиденье фальшивая борода, заплетённая в колючую косичку. Валялись рядом фараонские сандалии.
Но Ишзахотеп, верховный жрец, знает, где искать государя. Вон там, на берегу Нила, где мальчишки пускают по течению засохшие навозные лепешки и кидаются комьями липкого ила.
Ходил гулять на сопку. Очень много заячьих следов. Разгуливают явно неспешным поскоком, выбирают еще, какая ветка вкусная, какая нет. Предпочитают, оказывается, гнилушки. И молодую кору, но это понятно. Самих зайцев не видел. Но все же приятно, что в 20 минутах пешком от дома есть другая жизнь, не знающая банковских карточек, ЖКХ и смены часовых поясов.