Часть 2
Глава XI Захват русского китобойного судна – Раковая – Французские офицеры – Побратимство – Успешная рыбалка – Русские батареи – Лаперуз – Могилы павших – Банкет на борту H.I.M.S. Alceste – Капитан Кокрейн – Сарана – Кукушка – Магнитные азимуты – Описание полуострова Камчатка – Заговор 1771 года – Большерецк – Естествознание – Погода.
Тихоокеанская эскадра не прибавила день к календарю, когда пересекала меридиан 180°, так что, пока мы, Ост-Индийская эскадра, предавались воскресному отдыху, тихоокеанцы усердно трудились, пополняя запас дров и воды для кораблей. [У тихоокеанцев была суббота.]
Вечером 3 июня три вооружённых гребных судна под командой кап. Ф. Стирлинга и лейт. Т.Х. Коллингвуда [Thomas Haggerston Collingwood] вышли из Петропавловска к Раковой бухте в поисках барка, замеченного адмиралом днём. Бухта Раковая длиной три мили, устье шириной в милю; она идет сначала к юго-востоку и постепенно поворачивает на восток, где заканчивается узостью.
(Бухта Раковая на переднем плане, отделена от Авачинской губы полуостровом Изменным / ныне Завойко. Я снимал из иллюминатора самолёта. Тронсону такой ракурс и не снился.)
Едва войдёшь в бухту, окрестность преображается: голые скалы сменяет отлогий берег с холмами и долинами, заросший густым кустарником, можжевельником, низким березняком. В конце бухты, за выступающей берёзовой рощей, лежал полувытащеный на берег отличный барк: множество брёвен плавало рядом. Команду одной шлюпки отправили на разведку в лес; кожуховый бот [paddle-box boat – в плаванье выполнял роль крышки на кожухе гребного колеса, при надобности превращался в большое гребное судно] с 24-фунтовой гаубицей прошел вперёд, а команда второй шлюпки взобралась на судно. Выяснилось. что это "Аян", отличный китобоец, построенный в Або, в Финляндии в 1852 г. Его покинули недавно, о чём свидетельствовала вода в котлах, ещё теплая. Оснащено оно было как китобоец и имело паровую машину. Поскольку все паруса были сняты, стащить судно с мели было трудно; однако матросы работали самоотверженно, и после нескольких часов усилий оно было на плаву и на буксире шлюпок подведено на расстояние около мили к Петропавловску. Поиск парусов и других снастей оказался безрезультатным. [На «Аяне»] были приготовлены каюты для жены и детей губернатора, нам огорчительно было узнать, что леди всё ещё пребывает на Камчатке, притом в деликатном положении [т.е. беременная]. Её отправление намечалось несколькими днями позже даты нашего прибытия, и я вполне уверен, что английские и французские офицеры сожалели, что помешали её отплытию: война, при всей своей жестокости, не запрещает проявлять доброту или внимание к нежному полу. [В действительности губернаторша Юлия Завойко уже родила дочку. Семейство погрузилось было на «Аян», но отплытию воспрепятствовала погода, а затем явился неприятель, Завойки остались на Хуторе в низовье р. Авачи.]
4 июня адмирал, капитаны и французские офицеры перешли на «Barracout’у» для круиза в Тарьинскую гавань. Французский флаг реял рядом с «Юнион-Джеком» Старой Англии, и день прошел под девизом братской дружбы: мы выкурили вместе по сигаре и осушили по бокалу за продолжение союза; французы говорили по-английски, и даже те из нас, кто никогда прежде не пробовал этого сделать, выбормотал французскую фразу или комплимент.
("Едины за правое дело")
Тарьинская гавань из губы едва заметна; она закрыта и лесиста, протянулась на двенадцать миль в южном и восточном направлении, отделённая от моря узким перешейком суши; шириной она три мили, глубока, и не имеет скал. Три офицера погребены на прибрежном склоне напротив маленького островка; здесь также лежат останки адмирала Прайса, его могила отмечена крестом. Когда-то на берегу этой гавани стояли две деревни, теперь не осталось ни следа построек. Снег в низинах быстро таял, и там появлялись зеленые ростки; берёзы выпустили серёжки; некоторые французских офицеров отломили по веточке от дерева, которое сторожит могилу британского адмирала.
Каждый вечер с кораблей отправлялись партии на рыбалку с неводом; особенно преуспели рыбаки с «Dido» и «Barracout’ы». В бухту косяками заходила сельдь, лосось искал ручьи для нереста. Хек, минтай, камбала, лосось и сельдь ловились в изобилии; сельдь собиралась во внутренней гавани – сельдины крупные, средний размер четырнадцать дюймов длиной, два дюйма в толщину, и четыре дюйма в брюшке. Лосось варьировал по весу от двадцати пяти фунтов до сорока восьми фунтов; один, пойманный моряками «Dido», весил семьдесят шесть фунтов. Мы не видели ни единого из аборигенов, а для них обычно в это время заготавливать рыбу на зиму, это их хлеб насущный, от которого они всецело зависят. Если бы им не внушили, будто мы злодеи и варвары, они бы могли выйти в бухту и ловить свою рыбу беспрепятственно. Адмирал, прослышав, что маленькая деревня на [реке]Аваче обитаема, запретил шлюпкам к ней приближаться, чтобы не пугать жителей.
(Французские моряки высаживаются погулять по горящему Петропавловску. По рисунку мичмана Л. Марсе. 1855)
7 июня батареи были разрушены, а главные склады сожжены; как уже сказано, батареи прибавились в числе и силе со времени визита союзников осенью 1854 г. Восемь мощных земляных сооружений защищали теперь подходы к городу; одно, возведённое на утёсе выступающего мыса, могло простреливать широкое пространство – укрепление Шахова, оно было недостроено; извилистая траншея сообщения вела от него к пороховому складу, врытому в склон холма. В перешейке или ущелье (горже) посередине мыса стояло мощное земляное укрепление, названное Горжевой Батареей*, с амбразурами для шести пушек, позади этой батареи, в лощинке, спускающейся к гавани, стоит металлический столб, установленный в память о Лаперузе, французском мореплавателе. [* В 1854 г. «горжевой» союзники именовали другую батарею, у северной оконечности Никольской сопки. Путаница связана с многозначностью слова «gorge».]
(Сигнальная, Никольская сопка. По клику - Лаперузов перешеек, макет батареи А. Максутова)
После перешейка далее к северу мыс снова вздымается холмом, вершина и склоны его поросли густым кустарником и мелколесьем, с запада, к морю он обрывист, а другой, восточный склон спускается в долину, где пролегает дорога от гавани в город. Этот путь был под защитой двух батарей, расположенных на противоположном склоне долины, над главной улицей, и блокгауза с недостроенной стеной перед ним, прорезанной амбразурами, окружённый недокопанным рвом; этому укреплению дали [англичане и французы] гордое имя «Цитадель». Ещё несколько земляных сооружений были расставлены на ключевых позициях вдоль восточной стороны входа в гавань. Я детально исследовал одно из них, прозванное «Змеёй Подколодной» (Snake in the Grass), расположенное в основании песчаной косы: отсюда вполне могли стрелять одиннадцать корабельных орудий; бруствер, построенный из глинистой земли, фашин и хвороста, покрытый толстым слоем дёрна, имел толщину 23 фута, высоту 9 футов со стороны платформы, понижаясь кпереди до 6 футов; амбразуры расширялись изнутри кнаружи; платформы для орудий были сделаны из толстых досок, с прибитой поперечиной для ограничения отката, и имели наклон к брустверу; брюковые болты (breech bolts)*, 10 футов длиной, из зазубренного железа, были вбиты в брёвна в толще бруствера. Траншея сообщения [gallery] вела в узкий коридор (tunnel)**, врезанный в склон холма, с одной стороны которого располагалась квадратная камера, обшитая обугленным деревом***, достаточная для временного хранения большого боеприпаса; но в траншее и коридоре было по щиколотку воды, и камера, хоть и поднятая на фут выше пола коридора, была очень сыра.
[*Брюковый болт, иначе обух – стержень с кольцом на конце. На корабле эти обухи вделывались в борт, к ним привязывался брюк – канат, тормозящий откат пушки при выстреле, – и тали для накатывания заряженной пушки к амбразуре. На батарее № 2 в 1854 г. брюки и тали крепились к специальным столбам, врытым у амбразуры. К 1855 году бруствер был перестроен и обухи закрепили именно так, как описывает Тронсон.
** Доктор Тронсон не придерживается фортификационных терминов, переводить приходится по контексту. То, что Тронсон именует словом «tunnel», вероятно, описывает инженер-поручик К.И. Мровинский: «В горе прорыт погреб для пороху — в глубину одна ¾ саж., в ширину 2 саж. и в длину 4 саж.; при нём коридор в два оборота на длине 2 саж. и один аршин, ширине 2 арш. и глубине 1 ¾ саж.»
*** Обугленное дерево – предположу, что доски обожжены намеренно, поскольку древесный уголь использовался в пороховых погребах для поглощения сырости.]
Стойкая Русь на славу подготовилась оказать нам тёплый прием; однако царь Николай решил иначе.
На небольшой насыпи в подножье холма, у руин порохового склада, стоят два деревянных креста. Один, православный, установлен над прахом русских, павших в бою в сентябре 1854; другой крест, прямой, отмечает временное упокоение отважных французов и англичан, который сражались плечо к плечу и теперь спят смертным сном бок о бок. Несколько футов глиняной толщи отделяют их от русских – они больше не враги: здесь всё мир и покой.
«Ах, сладок их сон! Ни надежд, ни тревог;
Остался им только покой».*
[*Herbert Knowles – Герберт Ноулз, «Строки, написанные на Ричмондском кладбище в Йоркшире».] Медные таблички на крестах сообщают дату сражения и число погибших. Адмирал приказал поставить вокруг насыпи ограду.
Вечером 3 июня три вооружённых гребных судна под командой кап. Ф. Стирлинга и лейт. Т.Х. Коллингвуда [Thomas Haggerston Collingwood] вышли из Петропавловска к Раковой бухте в поисках барка, замеченного адмиралом днём. Бухта Раковая длиной три мили, устье шириной в милю; она идет сначала к юго-востоку и постепенно поворачивает на восток, где заканчивается узостью.
(Бухта Раковая на переднем плане, отделена от Авачинской губы полуостровом Изменным / ныне Завойко. Я снимал из иллюминатора самолёта. Тронсону такой ракурс и не снился.)
Едва войдёшь в бухту, окрестность преображается: голые скалы сменяет отлогий берег с холмами и долинами, заросший густым кустарником, можжевельником, низким березняком. В конце бухты, за выступающей берёзовой рощей, лежал полувытащеный на берег отличный барк: множество брёвен плавало рядом. Команду одной шлюпки отправили на разведку в лес; кожуховый бот [paddle-box boat – в плаванье выполнял роль крышки на кожухе гребного колеса, при надобности превращался в большое гребное судно] с 24-фунтовой гаубицей прошел вперёд, а команда второй шлюпки взобралась на судно. Выяснилось. что это "Аян", отличный китобоец, построенный в Або, в Финляндии в 1852 г. Его покинули недавно, о чём свидетельствовала вода в котлах, ещё теплая. Оснащено оно было как китобоец и имело паровую машину. Поскольку все паруса были сняты, стащить судно с мели было трудно; однако матросы работали самоотверженно, и после нескольких часов усилий оно было на плаву и на буксире шлюпок подведено на расстояние около мили к Петропавловску. Поиск парусов и других снастей оказался безрезультатным. [На «Аяне»] были приготовлены каюты для жены и детей губернатора, нам огорчительно было узнать, что леди всё ещё пребывает на Камчатке, притом в деликатном положении [т.е. беременная]. Её отправление намечалось несколькими днями позже даты нашего прибытия, и я вполне уверен, что английские и французские офицеры сожалели, что помешали её отплытию: война, при всей своей жестокости, не запрещает проявлять доброту или внимание к нежному полу. [В действительности губернаторша Юлия Завойко уже родила дочку. Семейство погрузилось было на «Аян», но отплытию воспрепятствовала погода, а затем явился неприятель, Завойки остались на Хуторе в низовье р. Авачи.]
4 июня адмирал, капитаны и французские офицеры перешли на «Barracout’у» для круиза в Тарьинскую гавань. Французский флаг реял рядом с «Юнион-Джеком» Старой Англии, и день прошел под девизом братской дружбы: мы выкурили вместе по сигаре и осушили по бокалу за продолжение союза; французы говорили по-английски, и даже те из нас, кто никогда прежде не пробовал этого сделать, выбормотал французскую фразу или комплимент.
("Едины за правое дело")
Тарьинская гавань из губы едва заметна; она закрыта и лесиста, протянулась на двенадцать миль в южном и восточном направлении, отделённая от моря узким перешейком суши; шириной она три мили, глубока, и не имеет скал. Три офицера погребены на прибрежном склоне напротив маленького островка; здесь также лежат останки адмирала Прайса, его могила отмечена крестом. Когда-то на берегу этой гавани стояли две деревни, теперь не осталось ни следа построек. Снег в низинах быстро таял, и там появлялись зеленые ростки; берёзы выпустили серёжки; некоторые французских офицеров отломили по веточке от дерева, которое сторожит могилу британского адмирала.
Каждый вечер с кораблей отправлялись партии на рыбалку с неводом; особенно преуспели рыбаки с «Dido» и «Barracout’ы». В бухту косяками заходила сельдь, лосось искал ручьи для нереста. Хек, минтай, камбала, лосось и сельдь ловились в изобилии; сельдь собиралась во внутренней гавани – сельдины крупные, средний размер четырнадцать дюймов длиной, два дюйма в толщину, и четыре дюйма в брюшке. Лосось варьировал по весу от двадцати пяти фунтов до сорока восьми фунтов; один, пойманный моряками «Dido», весил семьдесят шесть фунтов. Мы не видели ни единого из аборигенов, а для них обычно в это время заготавливать рыбу на зиму, это их хлеб насущный, от которого они всецело зависят. Если бы им не внушили, будто мы злодеи и варвары, они бы могли выйти в бухту и ловить свою рыбу беспрепятственно. Адмирал, прослышав, что маленькая деревня на [реке]Аваче обитаема, запретил шлюпкам к ней приближаться, чтобы не пугать жителей.
(Французские моряки высаживаются погулять по горящему Петропавловску. По рисунку мичмана Л. Марсе. 1855)
7 июня батареи были разрушены, а главные склады сожжены; как уже сказано, батареи прибавились в числе и силе со времени визита союзников осенью 1854 г. Восемь мощных земляных сооружений защищали теперь подходы к городу; одно, возведённое на утёсе выступающего мыса, могло простреливать широкое пространство – укрепление Шахова, оно было недостроено; извилистая траншея сообщения вела от него к пороховому складу, врытому в склон холма. В перешейке или ущелье (горже) посередине мыса стояло мощное земляное укрепление, названное Горжевой Батареей*, с амбразурами для шести пушек, позади этой батареи, в лощинке, спускающейся к гавани, стоит металлический столб, установленный в память о Лаперузе, французском мореплавателе. [* В 1854 г. «горжевой» союзники именовали другую батарею, у северной оконечности Никольской сопки. Путаница связана с многозначностью слова «gorge».]
(Сигнальная, Никольская сопка. По клику - Лаперузов перешеек, макет батареи А. Максутова)
После перешейка далее к северу мыс снова вздымается холмом, вершина и склоны его поросли густым кустарником и мелколесьем, с запада, к морю он обрывист, а другой, восточный склон спускается в долину, где пролегает дорога от гавани в город. Этот путь был под защитой двух батарей, расположенных на противоположном склоне долины, над главной улицей, и блокгауза с недостроенной стеной перед ним, прорезанной амбразурами, окружённый недокопанным рвом; этому укреплению дали [англичане и французы] гордое имя «Цитадель». Ещё несколько земляных сооружений были расставлены на ключевых позициях вдоль восточной стороны входа в гавань. Я детально исследовал одно из них, прозванное «Змеёй Подколодной» (Snake in the Grass), расположенное в основании песчаной косы: отсюда вполне могли стрелять одиннадцать корабельных орудий; бруствер, построенный из глинистой земли, фашин и хвороста, покрытый толстым слоем дёрна, имел толщину 23 фута, высоту 9 футов со стороны платформы, понижаясь кпереди до 6 футов; амбразуры расширялись изнутри кнаружи; платформы для орудий были сделаны из толстых досок, с прибитой поперечиной для ограничения отката, и имели наклон к брустверу; брюковые болты (breech bolts)*, 10 футов длиной, из зазубренного железа, были вбиты в брёвна в толще бруствера. Траншея сообщения [gallery] вела в узкий коридор (tunnel)**, врезанный в склон холма, с одной стороны которого располагалась квадратная камера, обшитая обугленным деревом***, достаточная для временного хранения большого боеприпаса; но в траншее и коридоре было по щиколотку воды, и камера, хоть и поднятая на фут выше пола коридора, была очень сыра.
[*Брюковый болт, иначе обух – стержень с кольцом на конце. На корабле эти обухи вделывались в борт, к ним привязывался брюк – канат, тормозящий откат пушки при выстреле, – и тали для накатывания заряженной пушки к амбразуре. На батарее № 2 в 1854 г. брюки и тали крепились к специальным столбам, врытым у амбразуры. К 1855 году бруствер был перестроен и обухи закрепили именно так, как описывает Тронсон.
** Доктор Тронсон не придерживается фортификационных терминов, переводить приходится по контексту. То, что Тронсон именует словом «tunnel», вероятно, описывает инженер-поручик К.И. Мровинский: «В горе прорыт погреб для пороху — в глубину одна ¾ саж., в ширину 2 саж. и в длину 4 саж.; при нём коридор в два оборота на длине 2 саж. и один аршин, ширине 2 арш. и глубине 1 ¾ саж.»
*** Обугленное дерево – предположу, что доски обожжены намеренно, поскольку древесный уголь использовался в пороховых погребах для поглощения сырости.]
Стойкая Русь на славу подготовилась оказать нам тёплый прием; однако царь Николай решил иначе.
На небольшой насыпи в подножье холма, у руин порохового склада, стоят два деревянных креста. Один, православный, установлен над прахом русских, павших в бою в сентябре 1854; другой крест, прямой, отмечает временное упокоение отважных французов и англичан, который сражались плечо к плечу и теперь спят смертным сном бок о бок. Несколько футов глиняной толщи отделяют их от русских – они больше не враги: здесь всё мир и покой.
«Ах, сладок их сон! Ни надежд, ни тревог;
Остался им только покой».*
[*Herbert Knowles – Герберт Ноулз, «Строки, написанные на Ричмондском кладбище в Йоркшире».] Медные таблички на крестах сообщают дату сражения и число погибших. Адмирал приказал поставить вокруг насыпи ограду.