Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

Некрупный орёл

Как "Тринкомали" стал из фрегата корветом. Ч 3.

https://callmycow.livejournal.com/423049.html


Стоимость материалов для конверсии составила 5760 фунтов стерлингов 7. В итоге без большого расхода древесины получился мощный, эффективный корабль. Вступив в должность, новый инспектор, капитан сэр Болдуин Уокер, счел работу над двумя тиковыми фрегатами «очень разумным изменением» 8. Его департамент подсчитал, что "Тринкомали" обошелся в £11721, из коих £6209 ушла за материалы. Новый корабль того же ранга стоил бы £27000 фунтов стерлингов, из них £21000 за материалы 9. Однако Уокера и его коллег-либералов не удовлетворила более грандиозная и затратная "урезка" корабля первого ранга, 120-пушечного "Принц-Регента" до 92-пушечника второго ранга. Предполагалось еще несколько подобных переделок, но падение консервативного кабинета министеров в 1846 году положило конец затее, а следующей волной конверсии кораблей в 1850-х годах было превращение парусных линкоров в паровые.
После переделки "Тринкомали" снова стал современным боевым кораблем, но по малости размера и отсутствию парового движителя не нужным могучему флоту Канала или Средиземноморскому, блюдущим безопасность Империи. Его ждали дальние станции, где жизнь имперского крейсера куда менее гламурна, хотя не менее активна. В любом случае это лучше судьбы многих других фрегатов того же типа, подвизавшихся ныне в качестве плавучих казарм и складов в отдаленных уголках света.

[Далее]
Имперская оборона в середине девятнадцатого века
После 1815 года Британская империя вернулась к великому делу расширения трансокеанской коммерции под защитой Королевского флота. В отличие от континентальных империй британцы не искали территорий; по возможности они избегали расходов на местную администрацию и местные силы безопасности. Торговая экспансия на базе глобального морского господства образовала "неформальную империю", экономическая жизнь целых континентов контролировалась из Лондона без британской оккупации. На больших подконтрольных Британии территориях, как то в Индии и большей части Канады, власть и управление получили компании Ост-Индская и Хадсон-Бэй, которые выполняли имперские задачи в обмен на коммерческие привилегии. Ключевые заморские владения Британской Короны почти всегда были небольшими, легко обороняемыми военно-морскими базами, островными либо полуостровными, малоценными коммерчески, но важными стратегически. Гибралтар, Мальта, Бермуды, Галифакс (Новая Шотландия), Сингапур, Гонконг, Аден и даже затерянные на семи ветрах Фолклендские острова были звеньями имперской системы. Связанные морскими коммуникациями, они были в безопасности, покуда Британия правила волнами. С этих позиций Британия могла простирать свою власть на любой театр планеты, будь надо. По правде говоря, это редко бывало надо, ибо другие державы не имели достаточной мощи, чтобы бросить вызов Королевскому флоту и покуситься на британские интересы, а местные затруднения в торговле или граничные споры редко требовали посылки дополнительных военно-морских сил.
Пока европейской материковой стабильности не угрожала доминирующая власть какой-либо державы вроде наполеоновской, Британия оставалась в стороне и энергично предавалась возможностям, открывавшимся повсюду. Лорд Пальмерстон, чередовавший посты премьера и министра иностранных дел почти все время между 1830 и 1865 годами, однажды заявил: "У нас нет вечных врагов, только вечные интересы, и эти интересы правительство обязано отстаивать". Пальмерстон яро поддерживал приобретение коммерческих возможностей, как показали его договоры с Турцией в 1837 году и война с Китаем между 1839 и 1842 годами. И главная работа Королевского флота в ту эпоху заключалась в давлении на другие режимы, чтобы открыть свои рынки, от Бирмы и стран Персидского залива до Западной Африки и Латинской Америки.
Разные эскадры имели различную степень независимости. Флоты Канала и Средиземного моря, ключевые индикаторы британского могущества, были всегда под контролем; Вест-Индская эскадра под менее пристальным надзором, но все еще в пределах досягаемости для эффективного управления, а уж Тихоокеанской эскадре поневоле пришлось предоставить значительную автономию. Вместе с тем больше и ответственность, что касалось и командиров кораблей, поскольку чем больше станция, тем вернее, что адмиралу придется доверять важные решения подчиненным.

Продолжение следует.

Некрупный орёл

Всеподданнейший отчет генерал-адъютанта графа Путятина... Часть 5

(Начало было здесь)

Три или четыре предшествовавшие свиданию дни посвящены были определению церемониала, которым должно было сопровождаться самое свидание. губернатор настаивал, чтобы соблюдены были те же условия церемониала, какими сопровождался прием Резанова, но я возразил, что настоящее посольство предпринято в больших против прежнего размерах, и предложил значительные изменения, которые и были приняты. Я счел нужным действовать в этом случае с некоторою настойчивостию и выговорить сколько можно более прав: ибо по обычаю этого народа пример служит правилом на будущее время.
По совершении архимандритом Аввакумом Божественной службы мы на девяти шлюпках двинулись к городу, при звуках музыки, игравшей наш народный гимн.[Далее]
Следуя к городу мимо берегов залива, мы имели случай подробно осмотреть местность этого превосходного во всех отношениях порта. Приглубые берега его представляют отличные якорные места для судов всякого рода, а высоты — большие средства к защите города от неприятеля. В то же время, глядя на японские батареи, где пушки стояли на старых станках или лежали вовсе без станков, мы могли сделать безошибочное заключение о жалком состоянии военного искусства в Японии. Берега эти не выдержали бы нападения самой незначительной силы с моря (*).(*М. Сб. 1836, № 1, оф. стр. 202: Описание Нагасакского порта; и № 8, н. оф. стр. 300: О Нагасакских укреплениях.)
На берегу, предшествуемый флагом и сопровождаемый почетным караулом из матросов, я со свитою из командиров судов и прочих офицеров и гражданских лиц, при звуках той же музыки, прошел пешком, до губернаторского дома, отстоящего недалеко от пристани.
Навстречу мне высланы были почетные лица города, которые ввели меня и свиту в приемную залу, а караул расположен был на дворе (**). (** М. Сб. 1855 г. № 9, отдел I, н. оф., стр. 14: Русские в Японии в конце 1853 и в начале 1854 годов. Статья г. Гончарова.) После размена первых учтивостей я вручил губернатору письмо от г. Государственного Канцлера графа Нессельроде в Японский Верховный Совет, а губернатор прочел мне полученное им из Едо повеление, в коем разрешалось ему принять письмо и вместе с тем уведомить меня, что ответ на оное в скором времени последовать не может. На мои возражения против такого решения, губернатор приводил разные причины, между прочим ссылался на значительность расстояния Нагасаки от Едо, медленность сообщений, а равно и то, что ответ на письмо, по важности и неожиданности дела, за коим я прибыл в Японию, вероятно потребует значительного времени для основательного обсуждения.
Тогда я спросил губернатора, не признает ли он за лучшее если я, для ускорения дела, отправлюсь сам с судами прямо в Едо и буду сноситься непосредственно с Верховным Советом. Губернатор, сохранявший доселе в речах и приемах важность своего сана, неожиданно изменился при моем вопросе и мягким тоном возразил, что «сколько правительству приятен был мой поступок т. е., что я прибыл не в Едо, а в Нагасаки, столько японскому глазу будет больно видеть иностранные суда в столице». Я воспользовался этим обстоятельством и заметил, что от японского правительства будет зависеть, сообщением скорого ответа на привезенное мною письмо, удержать меня в Нагасаки. Губернатор обещал представить об этом на благоусмотрение высшей власти и обнадежил меня получением по возможности скорого ответа. Затем свидание кончилось, губернатор уклонился от дальнейших с моей стороны вопросов, на которые, вероятно, без разрешения из Едо затруднился бы ответами.
Между тем возвратившийся 14 сентября из Шанхая транспорт «Князь Меншиков» привез первые известия об ожидаемом разрыве с Турцией, Францией и Англией. Это известие отчасти изменило мои планы насчет будущего плавания вверенного мне отряда. Китайские порта, в которых я намеревался снабжаться провизиею и исправлять все наши нужды, в случае решительного разрыва были бы по превосходству военных сил Англии и Франции для нас недоступны, и потому я предположил избрать будущим местом нашего постоянного пребывания Сан-Франциско, как наиболее безопасный порт, в коем англичане не решились бы нарушить нейтральных прав. Так как положение дел в Европе, по полученным нами известиям, не обещало еще скорого наступления военных действий, то я счел нужным вторично отправить транспорт в Шанхай за новыми известиями, намереваясь с прочими судами идти туда же, для исправлений судов и за продовольствием на продолжительный переход до Калифорнии, — тотчас по получении «какого-либо решительного ответа из Едо и по прибытии из Татарского залива шкуны «Восток».
В октябре месяце нагасакский губернатор, уведомляя меня о доставлении привезенного мною письма по назначению, в то же время сообщил, что 14 августа скончался Сиогун, наместник Микадо, светский правитель Японии, и что одно это обстоятельство по необходимости должно повести за собой замедление ответа.
Изъявив ему в официальной записке прискорбие от имени Российского Правительства в понесенной Япониею потере, я в другой записке возразил, что несмотря на важность этого печального события, ход дел в таком обширном государстве, как Япония, вероятно остановиться не может, и что если это событие не помешало Верховному Совету определить церемониал принятия от меня письма, то конечно оно не воспрепятствует сообщить мне обстоятельный ответ. Вместе с тем я вновь дал понять губернатору, что если в предположенный мною шестинедельный срок со времени вручения письма не получу ответа, то буду действовать по своему усмотрению, сообразно с данными мне инструкциями.
Наконец 7 ноября явились губернаторские чиновники, с письменным лаконическим извещением, что из Едо прибудут в Нагасаки для переговоров со мною два важные сановника. Так как прибытия этих лиц ранее месяца ожидать было нельзя, то я счел бесполезным оставаться долее в Нагасаки и 11 Ноября отправился в Шанхай. По привезенным вторично транспортом «Князь Меншиков» известиям о ходе политических обстоятельств в Европе, посещение этого порта не представляло еще опасности, между прочим и потому, что находившиеся там морские неприятельские силы были не сильнее нашего отряда. Мне предстояло разменять там наши кредитивы, возобновить запас угля и других морских припасов, также провизии, и особенно исправить некоторые повреждения на шкуне «Восток», возвратившейся 3 ноября из Татарского пролива, по удовлетворительном исполнении возложенного на нее поручения.
По причине узкости фарватера реки Янсекиянга, в которую большие суда могут входить только с помощию большого парохода, я, после трехдневного благополучного перехода от Нагасаки, 14 ноября остановился с отрядом у расположенной в 40 милях от устья Янсекиянга группы островов East-saddle, где останавливались во время англо-китайской войны английские военные суда, — и в тот же день отправился на шкуне «Восток», с некоторыми офицерами, по рекам Янсекиянгу и Вусунг в Шанхай, чтобы сделать распоряжение о снабжении судов всем нужным, о введении шкуны в док для исправления повреждений, также и для собрания новых сведений о положении дел в Европе и Китае. Здесь я получил присланное с ост-индской почтой предписание Морского Министерства, извещавшее меня о том, что, с Высочайшего разрешения, фрегат «Диана», назначенный на смену фрегата «Паллада», вышел из Кронштадта в октябре месяце и направляется кругом Америки на Сандвичевы острова. Получив вместе с тем известие о крейсерующей у западных берегов Америки английской эскадре, я должен был отказаться от намерения идти в Сан-Франциско и потому немедленно послал, чрез американского консула в Шанхае, предписание командиру фрегата «Диана» соединиться с отрядом в Татарском проливе, во вновь открытой на Азиатском берегу гавани, куда располагал прийти весною, ко времени очищения пролива от льда. Европейские газеты наполнены были известиями объявления Турцией войны России и об ожидаемом разрыве последней с Францией и Англией.
Что касается до междоусобной войны в Китае, то мы сами, находясь на театре военных действий, были отчасти очевидцами сражений между инсургентами, которые заперлись в стенах Шанхая, и богдыханскими войсками, расположившимися лагерем около города (*). (* М. Сб. 1855 г. № 10 отдел I, н. оф. стр. 299: Русские в Японии в конце 1853 и в начале 1854 годов. Статья II. Ив. Гончарова.) Несмотря на то, что правитель Шанхайского округа, имея в своем распоряжении несколько военных, приобретенных у европейцев и американцев судов, также джонок, действовал в одно время с реки и с сухого пути, усилия его овладеть городом и вытеснить инсургентов не имели никакого успеха. При нас сделан был сильный приступ с реки, но инсургенты отразили противников с уроном, взорвав несколько джонок на воздух. Всякий день с утра до вечера происходила пальба с обеих сторон, впрочем для той и другой стороны безвредная. Войска претендента были лучше, бодрее на вид и приличнее одеты, нежели богдыханские солдаты, состоявшие, сколько я мог видеть, из толпы худо дисциплированной, жалкой сволочи. Лагерь их представлял картину шумного и пестрого базара, а солдаты толпу негодных бродяг, не имеющих вовсе военного вида. Инсургенты свободно выходили из города в европейский квартал и снабжались в изобилии через городскую стену всеми предметами продовольствия без всякой помехи.
Европейская часть города, расположенная по реке Вусунгу, вне Шанхайской стены, была в то время неприкосновенна для обеих сторон, благодаря конечно присутствию английских, французских и американских военных судов. Впоследствии однако же я узнал, что после нашего ухода европейские негоцианты, вследствие неоднократных вторжений бродяг в город, не считали уже себя в безопасности и должны были прибегнуть для защиты себя и своей собственности к оружию.
Французский полномочный в Китае Бурбулон во время нашего пребывания в Шанхае совершил на французском военном пароходе поездку по реке Янсе-киянгу в Нанкин, чтобы видеться с претендентом Тайпин-Ваном и узнать его намерения в отношении к европейцам, в случае если ему удастся взять верх над Манжурскою партиею. Тайпин-Ван предложил столь унизительный церемониал, которым должна была сопровождаться аудиенция, что Бурбулон уклонился от нее и предпочел видеться с его министром. Сей последний объявил, что Тайпин-Ван получил свыше призвание истребить Манжуров и покорить «весь свет», разумея, вероятно, под этим земли, подвластные Китаю и лежащие за большой Китайскою стеною, и что до европейцев ему мало дела. К этому министр присовокупил, что инсургенты, как христиане, считают себя братьями европейцев. Между книгами действительно найдены были у инсургентов брошюры, изданные живущими в Китае протестантами, а также несколько христианских толкований, составленных в прежния времена иезуитами.
Все эти смуты не могли не отразиться и на торговле, которая, как я имел случай упомянуть выше, достигла здесь колоссальных размеров. Многие китайские купцы удалились от театра военных действий, и торговля значительно упала.
Привоз и отвоз товаров однако же продолжался, хотя с меньшею живостию, причем европейские и американские купцы не считали нужным подчиняться таможенным правилам, установленным Нанкинским трактатом, несмотря на жалобы китайского правительства, лишавшегося от этого значительных доходов. Разборы этих жалоб и удовлетворение по ним оставлены были консулами до окончания беспорядков, которым не предвиделось конца. Торговля опиумом шла своим чередом: в 16 милях от Шанхая стоял целый флот английских и американских судов, содержавших склады этой отравы, которая тайно, в розницу перевозилась на берег и сбывалась на наличные деньги.
Европейские и американские купцы, пользуясь смутными обстоятельствами, производили весьма выгодные обороты звонкою монетою, которую сосредоточили в своих руках, и выдавали испанский таллер по 7 шиллингов 8 пенс., тогда как в публичном обращении он стоил только 4 шиллинга 2 пенса. Во избежание значительных потерь от этого высокого курса звонкой монеты я разменял только небольшую часть наших лондонских кредитивов и взял самые необходимые запасы для судов; между прочим некоторое количество угля, продававшегося по 10 ф. ст. за тон, отпущено мне было, по обязательности коммодора Перри, из склада, назначенного для американских военных судов, по сходной цене, а именно по 16 таллеров за тон.
Не предвидя на долгое время возможности сноситься с С.-Петербургом, я счел за нужное отправить в начале декабря лейтенанта Кроуна курьером чрез Гон-Конг и Ост-Индию с донесениями, описями разных мест и картами, составленными трудами офицеров отряда, с образчиками некоторых китайских товаров и другими результатами нашего путешествия, а также и с извещением об открытии копей каменного угля на острове Сахалине.
По окончании исправлений на шкуне «Восток», произведенных отчасти нашими мастеровыми с фрегата «Паллада», окрашения подводной части и вывода ее из дока, я прибыл вскоре к островам East-Saddle и 17-го декабря со всеми четырьмя судами отправился обратно в Нагасаки, куда благополучно прибыл 22-го того же месяца.
Перед уходом из Японии я объявил нагасакскому губернатору, что если по возвращении в Нагасаки не застану там назначенных для переговоров со мною полномочных, то не теряя времени должен буду идти в Едо; осведомись же, что полномочных еще не было, я отдал приказание готовиться к отплытию, и только когда уже подняты были гребные суда и японцам не оставалось никаких сомнений насчет действительности моих намерений, они объявили, что полномочные прибыли.
31-го декабря назначено было первое свидание, которое сопровождалось большею с обеих сторон торжественностию, нежели свидание с губернатором: при мне был многочисленный караул и свита; сверх того при съезде с фрегата произведено было с него и с корвета, в честь нашего флага, по двадцати одному пушечному выстрелу. Японцы приняли меня в самых нарядных одеждах, о которых дают верное понятие гравюры, приложенные к сочинению о Японии Зибольда; на пристани и у дома, где происходило свидание, расставлены были солдаты, не имеющие, по наружному виду, ничего общего с тем, что мы привыкли понимать под этим именем.
В помощь двум главным полномочным присланы были еще два сановника, и значительная свита, по-видимому, для того, чтобы придать более важности делу, ибо в самых переговорах участвовали только два главные лица.
Все первое свидание прошло в размене учтивостей и изъявлениях дружбы; напрасно я пытался склонить разговор к цели моего прибытия: японцы объявили, что, по обычаю их страны, при первом свидании должно ограничиться личным знакомством и все речи о делах откладываются до другого времени. Затем они угостили нас обедом в японском вкусе, причем оба полномочные обедали вместе с нами, а другие два, и также оба губернатора, прежний и прибывший ему на смену новый, удалились в другие покои (*). (*М. Сб. 1855 г. № 11, н. оф. стр. 63: Русские в Японии в конце 1853 н в начале 1854 годов. Статья ІІІ-я, г. Гончарова.)
Старшие полномочные, по имени Тсу-Тсуй-Хизе-но и Ковадзи-Сойемон-но, в образе мыслей, выражениях, вежливости и внимании к нам мало чем отличались от образованных европейцев. Особенно второй из них, своим бойким здравым умом и искусной диалектикой был бы замечательным лицом во всяком европейском обществе; оба они, а за ними губернаторы и прочие чиновники, старались осыпать нас знаками утонченной вежливости, радушия и гостеприимства. Мы имели случай вполне удостовериться, что японцы, по описаниям путешественников, не напрасно считаются самой образованной нацией из всех народов крайнего востока. В остальные дни нашего пребывания в Нагасаки, они не изменяли своего обхождения с нами, выражая тем, по их словам, искренность намерений Японского правительства вступить в дружеские связи с нашим.
Из всего этого можно было заключить, что японцы решились уступить времени и обстоятельствам, убедясь в невозможности противиться влиянию иностранцев, и по-видимому желали только отдалить время этого сближения.
Полномочные однако же уступали моим требованиям, большею частию после продолжительных возражений, и уступки эти нередко были сопряжены с отступлениями от старых обычаев, на что конечно эти лица имели разрешение от правительства, так например они не только беспрекословно, но с видимым удовольствием приняли мое приглашение посетить фрегат. Судя по тому, что губернатор никак не решался отдать мне визит, это посещение важными сановниками иностранного судна должно отнести к весьма замечательным и, сколько известно из описаний, небывалым событиям, по крайней мере в новые времена.
Еще до отъезда моего в Китай, губернатор получил из Едо позволение принять от меня подарки, которые и были сделаны: ему, старшим при нем чиновникам или баниосам и всем тем из его подчиненных, которые несли какие нибудь обязанности в сношениях с нами, по снабжению судов провизией, водой и т. п. В свою очередь полномочные, при вторичном свидании, угостив нас парадным обедом от имени своего Государя, вручили мне и всем офицерам и гражданским чиновникам подарки, от его же имени, состоящие из шелковых материй, шелковой ваты, фарфоровых чашек, а для команды отпущено было 100 мешков риса, 1 000 ящиков сои (*) и 20 свиней. Кроме этих обыкновенно делаемых Сиогуном всем иностранцам подарков, полномочные, в день посещения фрегата, привезли мне множество подарков от себя, конечно с разрешения правительства, состоявших из лакированных вещей, с золотыми украшениями, и между прочим из дорогой сабли, с отлично выделанным клинком (**).
(*) Подливка из бобов, употребляемая для приправы кушаньев, особенно рыбы. Ящик содержит 6 глиняных банок, величиною с бутылку.
(**) Японские сабли испытываются при казни преступников. Эта имеет клеймо высокого достоинства — означающее, что она срубила три головы.
Полномочные заметили при этом, что подарок сабли, по их понятиям, служит выражением крайней приязни, и опять намекмули на то, что как подарок этот сделан по внушению их правительства, то мы можем заключить из этого об отношениях их правительства к нашему. Сохранившаяся часть подарков, за исключением сабли, представленной мною через курьера Его Императорскому Высочеству Государю Великому Князю Константину Николаевичу, оставлена мною на устье Амура для доставления при первом удобном случае в С.-Петербург. Я, в свою очередь отдарив приличным образом полномочных, передал им также подарки для поднесения Сиогуну, или светскому правителю Японии, состоявшие из нескольких кусков богатой золотой парчи и глазета, из больших зеркал, бронзовых столовых часов, цветных ваз и ковров.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Некрупный орёл

Мичман Бридж настаивает

Решил прошерстить всю книгу Бриджа, что у него там ещё о шляпах. Довольно много, оказывается, но вопроса о цилиндрах и двууголках касаются два фрагмента. Дам оба в переводе и в оригинале, чтобы знаток или скептик мог свериться и перевести по-своему.

Стр. 160 На «Бриске» я некоторое время плавал вместе с лоцманом, который был с лордом Кокрейном на корабле «Impérieuse» в 1808 году; а в нашем плавании в Англию я общался с матросом, который был с Нельсоном при Копенгагене в 1801-м. Его Звали Бенджамин Би. Он служил музыкантом на H.M.S. Monarch (84 пуш.), а с нами возвращался домой «по истечении срока службы». Его призвали из береговой охраны, когда началась война, а с заключением мира служба закончилась.
[ДАЛЬШЕ]В списке военно-морского флота все еще было много действующих офицеров, которые служили при Нельсоне. Одним из них был адмирал сэр Уильям Паркер, главнокомандующий в Плимуте, когда я был там на «Бриске»; но я думаю, что из нижних чинов Бенджамин Би был чуть едва ли не единственным, чья служба связывала эпоху Нельсона с эпохой Крымской войны. Адмирал-суперинтендант Девонпорта также служил в пору Наполеоновских войн. Он всегда носил двууголку (никогда фуражку!) и белый шейный платок.
Whilst In the Brisk, as already mentioned, I was for some time a shipmate of a pilot who had been with Lord Cochrane in the Impérieuse in 1808; on our voyage to England, I was shipmate of a man who had been with Nelson at Copenhagen in 1801. His name was Benjamin Bee. He was a bandsman in H.M.S. Monarch, 84, and came from that ship to us for passage home on "expiration of his service." He had been in the coastguard, and was called out when war was declared. Peace having been proclaimed his service ended.
There were still on the active list of the Navy many officers who had served under Nelson — Admiral Sir William Parker, commander-in-chief at Plymouth when I was there in the Brisk, was one of them ; but I think that Bee was almost the only foremast hand whose service connected the Nelson era with the era of the Crimean War. The admiral superintendent at Devonport also had served in the Napoleonic War. He always wore a cocked hat, never a cap, and a white neckcloth.

Стр. 166 Климат Калькутты в прохладный сезон был вполне приятный; хотя очень беспокоили комары по вечерам. Солнце не всё время жарило; и хотя мужчины, как правило, носили тропические шлемы из пробки или люфы, я иногда замечал англичан в цилиндрах, как чёрных, так и белых. Как уже было сказано, морские офицеры в форме носили цилиндры с полоской золотого галуна на боку. Когда я был в Ост-Индии, у меня был белый шапокляк [складной шёлковый цилиндр], с мичманским золотым скрученным шнуром сбоку, вместо галуна. Было легко и прохладно, но на берегу мы обычно носили пробковые шлемы или обычную военно-морскую фуражку, покрытую муслиновой повязкой.

The cold season climate of Calcutta was not unpleasant ; though we were much troubled by mosquitoes in the evenings. The sun was not always intensely hot ; and, though men as a rule wore pith helmets, or solar topees, I noticed occasionally Englishmen in tall hats, both black and white. As has been said before, naval officers in uniform wore tall hats with a stripe of gold lace up the side. I had, when in the East Indies, a white crush or opera hat, with a midshipman's gold cord twisted up the side instead of lace. It was light and cool, but on shore we generally wore pith helmets or the, ordinary naval cap covered with a muslin pugaree.

Некрупный орёл

Цилиндры британских военных моряков

Недавно, переводя мемуары Сиприана Бриджа, затормозил на фразе:
"В ту пору(1854 г.) вполне обычным для офицеров было вместо форменной фуражки с тульёй и золотым околышем носить цилиндр (tall hat), чёрный или белый. У кадровых офицеров на цилиндре сбоку имелась вертикальная полоска золотого галуна, у мичманов галун заменялся витым золотым шнуром".
Tall hat - как правило, цилиндр, но иногда так обзывали и двууголку. Но поскольку форменные двууголки были только чёрные, да и вообще никуда не исчезли ко времени написания мемуаров, я решил, что речь о цилиндре.
И правильно решил. На литографических картинках 1820-х 30-х годов мы в находим унтер-офицеров, волонтёров и мичманов в таких цилиндрах. Как вариант головного убора, наряду с двууголкой и фуражкой.


Картинка из коллекции Национального Военно-морского музея в Гринвиче. Витой золотой шнур на тулье точно соответствует описанию Бриджа.
Правда, капитанов в цилиндрах я на картинках пока не встречал, но уж в этом-то адмиралу Сиприану можно поверить.
UPD. После дружеского препирательства в комментах вопрос о цилиндрах остаётся открытым. Ношение цилиндров мичманами, унтер- петти- офицерами в первой четверти XIX века было уставным, что и показано на картинке. В то же время, обычаи в одежде моряков могли и выходить за рамки устава (это точно бывало). Действительно ли white tall hat который, бывало, надевали офицеры Королевского флота в 1854 г. - это белый цилиндр, или же, как предполагает lot1959, сленговое обозначение парадной двууголки? Ни та, ни другая версия пока не подтверждены. Либо какой-то другой автор проболтается о цилиндрах, либо подтвердит "сленговость" термина "white/black tall hat".
Некрупный орёл

К мемуарам Сиприана Бриджа - нелирическое отступление


Во второй части публикации перевода мемуаров Сиприана Бриджа помещена литография французского художника Луи Лебретона "Атака городка Новицка фрегатом "Миранда" и корветом "Бриск". Август 1854 г." "Миранда" - не фрегат, и уж тем более не 60-пушечный, как о нём писали. Оба парохода были шлюпами с разницей вооружения в одну пушку, 15 и 16 соответственно. А вот что это за "Новицка", я пока точно не выяснил. (Предположение ниже.) Первичный поиск подсказал, что атака "Новицка" состоялась через 2 дня после обстрела Соловецкого монастыря, 23 июля 1854 года (по-юлиански - 11 июля). Ещё два рисунка (один из которых явно вдохновил Лебретона) и кой-какие подробности сыскались в газете Illustrated London News, Sept. 9, 1854. P. 225.


[ДАЛЕЕ]


Вот текст в моём переводе.
ДЕЙСТВИЯ БЕЛОМОРСКОЙ ЭСКАДРЫ.

Вести с Белого моря, отправленные до конца июля, свидетельствуют, что английская эскадра в этих дальних краях не бездельничала. 26 июня три корабля, из которых состоит эскада, подошли к бару реки Архангел, попутно досмотрев множество кораблей, главным образом голландских, выходящих по Белому морю. Погода, как пишут, плохая: то есть, шторма, густые туманы, течения, – морякам хватает забот, чтобы уберечь суда. 3 июля пароходы пытались перейти бар Двины, где видели русский 15-пушечный бриг, два парохода, две шхуны и девятнадцать канонерских лодок, каждая из которых несла две длинные 36-фунтовые пушки. К сожалению, глубины на баре были недостаточны, и от попытки пришлось отказаться. Удалось выяснить, что у русских в Архангельске шеститысячный гарнизон и что они спешно построили несколько сильных батарей, чтобы защитить его. Наши корабли, однако, не смогут ничего предпринять в эту навигацию, поскольку Миранда и два других судна имеют такую осадку, что не могут подойти к крепости ближе трёх-четырёх миль.
Город Новицка был сожжен дотла 23 июля пароходами Бриском и Мирандой. Наш корреспондент прислал два наброска этого места – один вид до пожара, а другой во время пожара, – говорит и о другом городе, который он называет «Савлутcка» [Savlootska - Соловецкий] и который был бомбардирован «ядрами, бомбами, шрапнелью, картечью и калёными ядрами, с семи утра до пяти вечера. Мы выбивали их с батарей пятнадцать раз, их потеря должна быть огромной». В следующем отрывке из письма морского пехотинца с «Миранды» кратко сообщается об обоих делах:
«Мы были в месте под названием «Савелисгни» [Savelisgney - также Соловецкий] и отправили на берег шлюпку под переговорным флагом; но они не сдались, поэтому мы вынуждены были дать бой; но после двенадцати часов боя нам пришлось прерваться. Наших кораблей было два: «Бриск», 14 пушек и «Миранда», 15 пушек. Самый большой корабль мы оставили здесь [т. е. у «Крестового» острова, где написано письмо], для охраны недавно пришедшего английского брига-углевоза. «Бриск» потерь не имел; у нас убит матрос, Кинг Маршалл, чернокожий, и одному человеку оторвало правую руку, но он поправляется. На следующий день мы перешли к другому месту, где был небольшой монастырь, но там нам заплатили откуп, поэтому мы отправились к ещё одному городку. Тут наших условий не приняли, поэтому наутро мы вооружили шлюпки и высадили морскую пехоту и моряков слева от города, и канонерские лодки подвели ближе к городку. Противник открыл по нам огонь, но вреда не причинил. Мы скоро подавили их пушки, взяли город и сожгли его дотла. [По хронологии, это и был «Новицка» - через два дня после нападения на Соловецкий монастырь.]
Тем же вечером мы поплыли к другому монастырю, в двадцати милях от сожжённого городка; но они заплатили выкуп – некоторые говорят, пять тысяч фунтов, другие четырнадцать тысяч фунтов; но я думаю, что последнее верно. Затем «Бриск» ушёл к Крестовому острову, а мы к Архангельской губе. В тот вечер мы взяли одно призовое судно, сожгли его; на следующий день пришли к Архангельску, отправились к Крестовому острову, взяли еще один приз, пришли на следующее утро на Крестовый и загрузили корабль углём. Завтра мы все отправляемся к городку, который не смогли взять. Отправятся: «Эвридика», 26 пушек; «Миранда», 15 пушек; «Бриск», 14 пушек. Думаю, на этот раз мы городок возьмем, вооружив лодки и высадив десант; но не сомневаюсь, что прольётся кровь с обеих сторон, поскольку это очень кустистая страна. Мы уйдем отсюда месяца через полтора, потому что скоро начнёт замораживать. Я ожидаю, что это будет наша последняя акция в этом году».

Как можем судить, наш адмирал Куприян Сиприан Бридж сильно облагороживает "работу" британской эскадры. Показания анонимного морпеха ясно показывают, что эскадра занималась рэкетом.
Официальных сведений газета на тот момент не имела, а названия, прочтённые в письмах, искажены дважды и трижды. Да и рисунки, хоть и основаны на набросках одного автора, но изображают два разных места.
На первом рисунке - море, острова, стреляющие корабли, на берегу каменные постройки - церкви, крепостные башни. Вероятно, это Соловецкий монастырь, а никакая не "Новицка".
На втором рисунке - море или река, гребные суда с десантниками и пушечками, горящая деревня с одной церовью. Сожжённый "городок" художник и называет "Новицка".
По хронологии это нападение на "Новицка" точно соответствует сожжению деревни Пушлахта. Деревня стоит на речке Пушка, по этому признаку соответствует сожжённой деревне, описанной в В третьей части перевода мемуаров Сиприана Бриджа
Другие совпадения: атака силами двух пароходов, но при участии морпехов с "Миранды", вооружённых шлюпок и, наконец, сожжение деревни.

Русский рапорт о нападении на Пушлахту процитирую по книге: Давыдов Р. А., Попов Г. П. Оборона Русского Севера в годы Крымской войны: Хроника событий. Екатеринбург: УрО РАН, 2005.

11 (23) июля
Оборона селения Пушлахта от неприятельского десанта
Из донесения помощника холмогорского окружного начальника Волкова
«В 7 часу утра 11 числа со стоявших против деревни Пушлахотской двух неприятельских пароходофрегатов от берега около восьми верст отправлено к деревне 13 неприятельских вооруженных шлюпок: под английским флагом - 12 и одна под белым флагом с голубым крестом на поле флага (? - Р. Д., Г. П.), которые, приблизясь к деревне в 3 ½ версты (где были переговоры 10 числа), начали с четырех больших шлюпок беспрерывные пушечные выстрелы и высаживали десантом войско, которого было не менее 150 человек.
Между тем прочие шлюпки следовали по направлению к деревне, противу коих мною, при одном унтер-офицере Басове, рядовом Иевлеве и 12 крестьянах, было сделано отражение из ружей.
...Шлюпки в это время начали приближаться к деревне с беспрерывною пальбою гранатами и из ружей. Десант же по первому отражению выстрелами дал возможность отступить нам через лесной наволок 1 ½ версты, но некоторые из десанта, преследуя меня и военнослужащих [160], нагнали в числе 10 человек с ружьями и саблями, и, по приближению их, сделано отражение, в котором из них один убит и один ранен и отнят штык с ружья, сбитый мною собственно при направлении в меня.
Но по приближению еще более десантного войска мы отступили в лес, через который, обойдя к самой деревне, начали опять делать отражения шлюпок и десанту от деревни – с 15, и с другой стороны деревни из-за лесу – с восьми ружей. В это время убито на шлюпках двое и на переходе через ручей два же человека, несколько ранено и разбита одна небольшая шлюпка; но по наступательному действию неприятелями мы вновь отступили за деревню около 300 сажен – за гору.
И по отступлению нашему от деревни вновь было выпущено из шлюпок его войско, и все вошли в деревню, которая и была подожжена в трех местах, отчего начался пожар, и, когда горела деревня, неприятель начал загонять находившихся на поле за деревнею трех телят, шесть баранов и одну корову, а некоторые наливали из ручья в крестьянские лодки воду.
В это время с приближением их к горе нами были сделаны выстрелы и один ранен. Всего же, как замечено было [161], убито пять человек и ранено около восьми человек.
Все это производилось более трех часов с беспрерывною пальбою, но со стороны нашей убитых и раненых нет.
По сгорению же деревни шлюпки неприятельские, наполнясь крестьянским имением и выше поименованным скотом, приняв на буксир налитые водою восемь крестьянских и одно собственное разбитое судно, отправились на пароходы, взяв с собою и тела убитых.
Во время стрельбы и действий в деревне замечено у неприятеля на шлюпках пушек однофунтовых и трехфунтовых - восемь; войска около 300 человек.
В деревне Пушлахте сгорело: 39 крестьянских и один священнический дом, амбаров - 50, бань - 20, овинов с гумнами - 10... » [162].

Примеч.
160 Так в документе. В данном случае «военнослужащими» Волков называет, вероятнее всего, всех вооруженных пушлахотских крестьян, а не только унтер-офицера Басова и рядового Иевлева.
161 Общее количество убитых англичан Волков сам назвал крестьянам, объявив, что «он видел с подзорной трубы», как тех уносили в шлюпки (См.: ГААО. Ф. 2. Оп. 1. Т. 5. Д. 5584. Л. 60 об.). В доступных нам британских источниках нет данных о потерях у селения Пушлахты и вообще никакого упоминания об этом бое, словно его и не было. Можно предположить, что британские источники сознательно замалчивают понесенные десантом потери и сожжение целой деревни. Возможно, но, на наш взгляд, гораздо менее вероятно, что Волков, докладывая о потерях неприятеля, выдал желаемое за действительное.
162 ГААО. Ф. 115. Оп. 1. Д. 180. Л. 262-264.

Некрупный орёл

Мемуары Сиприана Бриджа (часть 3)

( Начало было здесь)

Однажды нам сказали, что если мы сунемся к берегу, то будем обстреляны. Соответственно, мы приготовились к вооружённой высадке. «Эвридика» осталась на Крестовом острове, мы же взяли на борт её морскую пехоту и командующего эскадрой. «Миранда» отправилась с нами.
25 Mar. 1854 Illustrated London News

У деревни в море впадала река; наш план был высадить пару сотен синих рубах и шестьдесят морских пехотинцев прямо в устье реки и двинуть их к деревне, а вверх по реке отправить два баркаса, вооружённых 12-фунтовыми медными орудиями, чтобы защитить наш правый фланг.[Дальше]
Мы успели далеко продвинуться, прежде чем неприятель открыл огонь из пушек, которые нам, находившимся в десантной партии, не были видны. Мы услышали выстрел, снаряд пронёсся, как мне показалось, над нашими головами; послышалась и стрельба с наших баркасов, неприятельские пушки отвечали. Я был адъютантом нашего командира, который руководил синими рубахами и морскими пехотинцами на берегу. [У Бриджа: «I was acting as A.D.C. to our captain». Слово «наш» указывает, что речь идёт о Сеймуре, командире «Бриска».] Он приказал морякам идти левее, через лес, а морпехам – через открытую речную долину. В то время как приказы приводились в исполнение, из ближайшего леса и с деревенской околицы неприятель открыл сильный ружейный огонь. Стреляли много, но всё мимо. Некоторые пули свистели рядом. Старшине шлюпки Бошана Сеймура, находившемуся со мной рядом, пуля пробила шляпу, но самого не поранила.
Я был при командире, который шагал с морскими пехотинцами долиной реки. Неприятель продолжал стрелять из пушек и ружей и, должно быть, израсходовал уйму боеприпасов; но, насколько я мог судить, все снаряды летели через наши головы. Как они ухитрялись так мазать, необъяснимо, поскольку мы должны были являть собой великолепную мишень. Морские пехотинцы шли шеренгой, плечом к плечу, офицеры впереди; притом погода была совершенно ясной.
Мы прошагали обычным строевым маршем с полмили и увидели прямо впереди травянистый склон, похожий на батарею. Из-за него продолжался огонь, как пушечный, так и ружейный, с эффектом не более прежнего. Командир остановил морских пехотинцев и сказал, что сейчас мы дойдём до подножья склона, а там примкнём штыки и бросимся наверх. В это время слева послышалось приближение моряков, не видных за деревьями. Был ли их обходной манёвр тому причиной, или нет, неизвестно, только пушки противника замолчали. Ружейная пальба продолжалась, пока мы не ринулись на склон. Казалось, не было у нас цели более важной, чем выявить первого, кто достигнет вершины склона. Командир H.M.S. «Miranda», капитан Дж. Лайонс (J. Lyons), сын лорда Лайонса, позднее адмирала нашего Черноморского флота, командовал всей экспедицией.
[Инициал «Дж.», возможно, ошибка. Командира «Миранды» звали Эдмунд Мобри Лайонс (Edmund Moubray Lyons).]


Он был впереди всех нас; мой командир справа и на пару шагов приотстав; я – вплотную за капитаном Лайонсом. Когда мы одолели чуть более полусклона и еще не запыхались, на нас обрушился настоящий шквал огня. Капитан Лайонс растянулся на земле во весь рост, и я чуть не рухнул на него. Он улыбнулся мне, показывая, что жив. Он не был даже и ранен, а просто поскользнулся. Его шлюпочный старшина с ещё одним матросом тут же подскочили и помогли ему подняться, остальные тем временем продолжали наступление. На вершине склона оказалась широкая траншея глубиной фута три-четыре, и за ней крутой спуск. Внизу – деревянная постройка, откуда продолжали стрелять из ружей. Мы решили запустить в него две ракеты. Один пуск буквально закончился пшиком, ракета бессильно упала на землю, едва вылетев из направляющей трубки. Другая пошла по кривой траектории и влетела в массу наших людей, вызвав немалый переполох, но одновременно и громкий смех. Потом она воткнулась в землю перед нами и чуть не задушила нас дымом.
Тем не менее, мы благополучно достигли цели и самые рьяные ворвались в постройку, где никого не нашли. Заминка, вызванная бестолковыми ракетами, дала защитникам возможность уйти. Постройка оказалась коровником, из которого давно не выгребали. Наши ощущения внутри нетрудно представить. Мы зашли в реку и брели по воде, покуда не отмылись. Пальба продолжалась из деревни и какой-то точки позади неё. В ответ стреляли наши медные орудия с гребных судов. Наконец деревня занялась огнём и, поскольку дома были деревянные, то все и сгорели.
Мне приказали взять двух матросов и разведать окрестность деревни. В четверти мили от деревни или чуть дальше высился ряд невысоких холмов, мы поднялись на один, и ни души вокруг не увидели. Тогда мы решили дойти до следующего ряда холмов, на несколько сотен ярдов дальше. Но спуститься с первого холма оказалось не так легко, ноги скользили по галечнику. Так скользя, мы миновали три четверти склона, и вдруг я заметил отряд солдат, быстро шедших по дорожке между рядами холмов. Я подал знак двоим моим спутникам, и каждый спрятался за куст, которые росли там и тут. Численность неприятеля мы оценили человек в двести. Потом нам говорили, что это, скорее всего, ополченцы. Все они, конечно, были одеты по форме, вооружены мушкетами или винтовками и шагали строем, очень быстро. Они шли с той стороны, где река делала излучину к деревне.
Проследив, пока они не скрылись из виду, мы вернулись к своим и доложили о том, что видели. Сразу же были сделаны приготовления к нападению. Прождали час-два, но неприятель не пришел, и мы вернулись на корабль. Один из наших матросов каким-то образом ухитрился раздобыть спиртного и вернулся на корабль пьяный, за что он получил четыре дюжины [плетей?] на следующее утро. Капитан огласил преступление, прежде чем приступить к наказанию. А именно: "пьянство перед лицом неприятеля".
Здесь замечу, что в те времена пьянство само по себе — что касается фок-мачтовой команды — не считалось серьезным преступлением; но пьянство при исполнении, а каждый на борту был при исполнении, всегда считалось преступлением и строго каралось. Возвращение пьяным из увольнения редко наказывалось и было слишком распространено среди наших синих рубах, чтобы считаться выходкой. Перемены, которые произошли в Военно-Морском Флоте в этом отношении, были замечательными, и они начались не вчера. В течение многих лет не было более трезвого класса в сообществе, чем наши синие рубахи и морские пехотинцы. [Неясно, о каких переменах речь.]
Как я уже говорил, обычно наши визиты в деревни принимали дружелюбно, мы получали нужные продукты за полную оплату, однако иногда натыкались и на отказ. Как правило, упрямство было недолгим. Иногда мы очень дружили с селянами. В одной деревне, где почти у всех мужчин были винтовки, мы подбили их показать свое стрелковое мастерство. Это было здорово. Их винтовка – любопытное оружие. Ствол длинный, толстый и очень тяжелый. Канал ствола шестигранный, небольшого диаметра. Пуля же была круглая, но в ствол её загоняли, постукивая по шомполу молотком, при этом она принимала форму канала. Первая операция при заряжании состояла в протирке канала масляной тряпочкой на шомполе. Затем из пороховницы набирался порох в одну из мерок, сделанных из кости и развешанных на одежде стрелка. Затем заколачивается в ствол пуля. Стрелки ложатся на спину, вытянув ноги и соединив пятки, на ногах покоится винтовка. [Не уточняется, зачем они так ложатся.] Форма приклада необычная, с острым углом пятки, так что приклад скорее кладётся на плечо, чем в него упирается.
Однажды мы досматривали голландское судно, стоявшее на якоре у пустынного песчаного берега. На борт послали меня. Голландский шкипер был весьма учтив и одарил меня двумя длинными трубками «черчварден». Я был всего лишь морской кадет, пятнадцати лет с половиной; а кадетам, или мичманам, курить не разрешалось. (Naval cadets, or midshipmen either, were not allowed to smoke.)
По возвращении на корабль выяснилось, что первому лейтенанту настолько понравился вид пляжа, что он решил взять с него песок для чистки палуб. Поэтому он приказал мне высадиться на 8-весельном катере и набрать песку. Когда лопаты и вёдра были сложены в лодку, мне велели поднять флаг перемирия. Для этой цели подошла одна из моих белых скатертей, её привязали к багру и установили на носу катера.
Загрузив катер песком, мы принялись сталкивать его на глубокую воду. Я и шлюпочный старшина налегали на багор, используя его как шест. Наши две головы чуть не соприкасались, и тут между ними просвистела пуля, а потом донёсся ружейный выстрел. Никогда не забуду гримасу крайнего изумления на лице старшины. Она была воистину комичная.
Один из команды катера (несколько лет спустя мы снова плавали вместе, и в Ост-Индии он погиб) взял мушкет и прицелился в того, кто в нас стрелял и теперь убегал по пляжу. На убегавшем был тёмный длинный сюртук, похожий на военный мундир. Я велел своему матросу опустить мушкет, на что он ответил: «Дайте мне стрельнуть, я вышибу ему глаз». Но я не позволил, поскольку мы были под флагом перемирия. Наш друг на берегу добежал до небольшого утёса, за которым и скрылся. Катер отошёл от берега, теперь я снял белый флаг и был готов ответить на любой огонь. Но больше мы никакой угроза не видели, не слышали и гребли обратно на корабль. Поднявшись на борт, я доложил о случившемся первому лейтенанту, который сказал только "О!" но приключение вызвало многие пересуды в нашей каюте и по всей жилой палубе. Неудивительно, что меня эта дискуссия очень интересовала, поскольку при высадках я обычно – да, сколько помню, всегда – предпочитал флаг перемирия.
В следующий такой раз нам нужно было дойти до деревни примерно в миле от места высадки. Теперь вестовой командира предоставил мне одну из его скатертей, и мне пришлось нести её на шесте в сотне ярдов впереди отряда. Дорога вела через лес. С учётом недавнего опыта, это поручение было мне не по нраву, и я радовался, когда флаг запутывался в ветках деревьев, это случалось несколько раз, тогда отряд нагонял меня, а затем меня снова отправляли вперед.
Когда мы добрались до деревни, нашли там дружеский прием и получили потребные припасы. Вероятно, ни в одной из деревень, где мы закупали припасы, не было до того так много звонкой монеты. Этим, вероятно, и объяснялось обычное радушие жителей. В этой деревне кто-то заметил переводчику, что наши матросы выглядят очень чистыми – вероятно, умываются каждый день? Переводчик ответил, что умываются каждый день с мылом. Это вызвало хор недоверия. Умываться каждый день – возможно, но чтобы каждый день с мылом – в такое никто не мог поверить.
В одной-двух деревнях, хотя нам не оказывали сопротивления и продали то, что мы хотели, но угроза конфликта была, переговоры получались долгие и даже громкие. Люди одной деревни покинули её и собрались толпой на дальнем безлесом холме, явно споря между собой, надо ли выполнять наши требования или отказать. Командир велел мне сходить и посмотреть, к чему у них там идёт. Я занял подходящую позицию, и тут один из деревенских нацелил на меня свою винтовку – здешние мужчины в основном носили военные мушкеты или винтовки, а не те тяжелые, о которых говорилось ранее. Он явно намеревался выстрелить, и почти наверняка попал бы, поскольку нас разделяло всего шестьдесят-семьдесят ярдов. К счастью для меня, один из его товарищей сбил его на землю прикладом. Не убил и не покалечил, поскольку стрелок вскоре поднялся как ни в чём не бывало. Однако снова взять винтовку товарищи ему не позволили. Инцидент разрешился лучшим образом, потому что очень скоро между нами и сельчанами установились очень дружеские отношения.
Узнав, что противник построил укрепления на острове, где стоит монастырь Соловецкий, «Миранда» и «Бриск» отправились разобраться, что там такое. Несколько лет спустя возникла история о том, что мы напали на монастырь. Это неправда.


(Продолжение следует)

Некрупный орёл

Англичане в Де-Кастри, ч. 1.

(По инерции. Выбрал эту статью вместе с другими, а потом заодно и оцифровал "голосовым блокнотом". А теперь до кучи и выкладываю: обязательно кому-нибудь да пригодится. Ну и мне для общего развития. Ошибки распознавания вероятны, но, к примеру фамилия американца то Кушинг, то Кушин - так в первоисточнике.
Морской Сборник, 1856. № 3. Оф. Сс. 305-321

Нападение английской эскадры на восточный берег Сибири
В 8 часов утра 3 октября 1855 года показались в Татарском проливе пред входом на рейд Де-Кастри три судна без флагов: один фрегат, лавировавший под всеми парусами к N-ду и два паровых корвета. Тотчас была пробита в лагере тревога. [(Далее)]Рота в числе 120 человек была рассыпана по опушке леса Александровского поста следующим порядком: 1-й взвод, в числе трех урядников и 40 человек казаков, под командою линейного № 14-го баталиона прапорщика Чаузова, занял правый фланг до речки Нелли, составлявший центр позиции; 2-й взвод, в числе трех урядников и 40 человек казаков, под начальством 47-го флотского экипажа лейтенанта Линдена, занял левый фланг позиции; два горных 10-фунтовых единорога при одном фейерверкере и 18 артиллеристах, под командою 47-го флотского экипажа мичмана Эльчанинова, примыкали к левому флангу. Команда казачьих штуцерных, в числе 40 человек, была разделена на 2 полувзвода: 1й полувзвод под начальством старшего урядника Николая Сапожникова, расположенный на земляных завалах на правом фланге позиции, служил прикрытием 2-му взводу; второй полувзвод, под начальством младшего урядника Федота Журавлева, таким же порядком расположенный на левом фланге, служил прикрытием артиллерии. Командующий всем отрядом Есаул Пузино находился в центре позиции, равно как и 19-го флотского экипажа капитан-лейтенант Федоровский, которому поручено было следить за ходом действий для составления военного журнала.
В 8 ½ ч. приехали на берег на вельботе два приказчика с американского купеческого судна Bering, пришедшего за несколько дней пред сим в Де-Кастри. Приказчики просили позволения накрыть свезенные на берег американские товары американскими флагами, что им и было разрешено. Вельбот после того отправился к своему судну, а приказчики остались в магазинах, отведенных им в новом лагере.
В 9 часов винтовый корвет, войдя без флага на рейд, встал на якорь возле американского купеческого судна и послал на него шлюпку; фрегат, лавировавший ко входу, поднимал несколько раз сигналы, на что корветы отвечали поднятием ответных вымпелов.
В 9 1/4 часа вошли на рейд фрегат и другой винтовый корвет, под английскими флагами. На грот-брам-стеньге фрегата поднят был командорский брейд-вымпел. Фрегат и корветы начали спускать гребные суда на воду, производя эту работу медленно и с большим шумом. При спуске второго судна, когда оно было уже выше сеток, на фрегате лопнули фор-сей-тали, при чем барказ с большим шумом ударился о палубу. Фрегат спустил пять гребных судов с ростер и один вельбот с боканцев. Корветы спустили барказы из ростер и по одному вельботу. В 10 часов неприятель начал вооружать гребные суда орудиями и сажать на них десант. В 11 часов шлюпки собрались к фрегату. В 12 ¼ часов 7 вооруженных гребных судов, имея десанту до 400 человек, построились в две колонны и направились к Александровскому посту, на речке Нелли.
Есаул Пузино, не видя возможности атаковать на открытой площадке Александровского поста вчетверо сильнейшего неприятеля, решился не допускать его до окончательной высадки на берег и послал приказание мичману Эльчанинову, чтобы как только неприятель подойдет к берегу, встретить его картечными выстрелами, которые должны были служить сигналом к всеобщему нападению всего нашего отряда.
В 12 час. 40 минут гребные суда приблизились к берегу и были встречены огнем наших орудий и штуцерных; в то же время остальные два взвода с громким "ура" бросились на берег и открыли огонь по неприятелю. Ответив на огонь нашей артиллерии и штуцерных сильными картечными и штуцерными выстрелами, неприятель совершенном расстройстве немедленно и беспорядочно отступил. При отступлении один из барказов коснулся кормою мели и был осыпан нашею картечью, так что с трудом мог отойти из-под наших выстрелов.
В 1 ¾ ч. фрегат и паровые корветы приблизились к берегу и стали на шпринги параллельно оному: фрегат в расстоянии на глазомер до 5 кабельтовых; корветы на 2 1/2 или 3 кабельтова, и начали осыпать берега наши по всем направлениям бомбами, ядрами и гранатами; тогда есаул Пузино поставил отряд вне неприятельских выстрелов.
В 5 ½ часов бомбардирование прекратилось.
В 6 часов фрегат и корветы подняли верпы и отошли от берега.
В 9 часов с неприятельского парохода отделился вельбот и направился к бухте Сомон. Полувзвод казаков тотчас был отряжен туда, но вельбот, не дойдя до берега на расстояние ружейного выстрела, поворотил назад к пароходу.
В 11 часов оставлен на берегу наблюдательный пикет из четырех урядников и 30 казаков, под личным начальством есаула Пузино и мичмана Эльчанинова, а остальные отведены на ночь в казармы.
Потеря наша в этот день состояла из одного убитого казака и двух раненых: казака и фейерверкера.
4 октября в 5 ½ часов утра взводы заняли ту же позицию, что и 3 числа. Первый взвод находился под начальством 14 линейного батальона прапорщика Чаузова, вторым полувзводом первого взвода командовал корпуса флотских штурманов поручик Чудинов. Второй взвод поручен был 19-го флотского экипажа капитан-лейтенанту Федоровскому. Штуцерная команда занимала прежнюю позицию, а 4й взвод, составленный из вновь прибывших 35 чел. казаков, находился в резерве под начальством лейтенанта Линдена; второй полувзвод четвертого взвода был поручен корпуса флотских штурманов подпоручику Самохвалову.
В 7 часов корветы развели пары. Один из корветов прибуксировал фрегат на позицию. Неприятель расположился тем же порядком, как вчерашнего числа, и завез шпринги. В 8 часов неприятельские суда подняли кормовые флаги и начали бомбардирование, направляя выстрелы преимущественно на казармы, но ядра и бомбы ложились и разрывались в лесу, не долетая до казарм.
в 2 ¾ часа десант на четырех вооруженных барказах направился к бухте Сомон. Тогда 1-й взвод, усиленный 35-ю человеками казаков, находившихся в резерве, бросился, под личным начальством есаула Пузино, к гиляцким юртам, а второй взвод и штуцерная команда левого фланга, под начальством капитан-лейтенанта Федоровского, должны были встретить и отразить неприятеля, если бы он вздумал произвести десант в Александровском посту.
Барказы, войдя в бухту Сомон, начали делать вне выстрелов промер, обстреливая берег из карронад. Когда они подошли на выстрел, есаул Пузино открыл по ним штуцерный огонь, – и барказы поворотили назад.
В 3 ½ часа барказы приблизились к мысу Спасения; тогда мичман Эльчанинов бросил в них две гранаты и сделал 2 картечные выстрела; барказы немедленно возвратились, а фрегат поворотился лагом к мысу спасения и начал осыпать его бомбами, ядрами и гранатами. В то же время корветы открыли жаркий батальный огонь, бросая изредка конгревовы ракеты.
В 5 ½ часов бомбардирование прекратилось. В этом деле ранен рядовой горного дивизиона и казак. Последний скончался во время переноски в госпиталь. В 7 ½ часов вечера оставлен на берегу наблюдательный пикет из 30 человек при лейтенанте Линдене, а взводы отведены в казармы.
В 10 ½ часов вечера прибыл в Де-Кастри адъютант генерал-губернатора Восточной Сибири подполковник Сеславин и принял начальство над отрядом.
В 9 часов винтовый корвет снялся с якоря, поставил кливер и бизань и под парами вышел с рейда. Обойдя банку Восток, корвет отправился к N-ду. Другой корвет отдал паруса для просушки.
В 10 часов подошел к берегу вельбот под американским флагом. Находившийся на вельботе г. Мос – шкипер американского судна Bering, встречен был подполковником Сеславиным, капитан-лейтенантом Федоровским и есаулом Пузино. Г. Мос объявил, что английский командор считает груз, свезенный на берег с американского судна, русскою собственностью; на протест же Моса против этого командор отвечал, чтобы Мос ехал на берег и своими людьми взял обратно завезенные вещи, и погрузив их, уходил в море. На просьбу г. Моса грузить обратно товары командующий войсками [Сеславин?] объявил, что матросов с американского судна допустить на берег не может и потому груза взять нельзя. По словам г. Моса, английская эскадра, действовавшая против Де-Кастри, составляла часть эскадры контр-адмирала Стирлинга и находилась под начальством командора Эллиота; она состояла из 52-пушечного фрегата Sybille и винтовых корветов Encounter и Hornet. Командор Эллиот, при отправлении десанта 3 октября, приказывал шкиперу Мосу идти на своем вельботе впереди английских гребных судов, от чего Мос отказался; тогда командор взял у него письмо и несколько провизии для доставления с десантом г. Пирсу, американскому приказчику, находившемуся при магазине на берегу. Командор Эллиот объявил при этом г. Мосу, что возьмет Де-Кастри и сожжет все здания.
В 11 часов г. Мос отправился на английский фрегат.
В 11 ½ часов фрегат и корветы открыли огонь, но не очень сильный.
В час пополудни на американском вельботе снова приехали гг. Мос и Чез. Последний просил: 1) позволить ему взять груз назад, своими людьми; 2) если же не позволят ему взять груз обратно, то чтобы правительство обеспечило его в случае повреждения товаров от неприятельских выстрелов; 3) поднять американский флаг над магазинами на столь высоком флагштоке, чтоб флаг был виден с неприятельских судов, ибо командор сказал г. Чезу, что так как он не видит американского флага, так и не принимает на себя ответственности в случае повреждения товара выстрелами.
Командующий войсками отказал г. Чезу в первой и третьей просьбе, по той же причине, как сказано было г. Мосу; флаг на флагштоке потому не позволено было поднять, что он показал бы неприятелю линию наших строений и дал бы ему верную прицельную точку. Разрешено же поднять флаг в высоту крыши домов, ибо, по словам гг. Чеза и Моса, крыши домов хорошо видны с неприятельских судов. Насчет второй просьбы, командующий войсками отвечал, что правительство, вероятно, примет на себя повреждение груза от выстрелов. После этого американцы возвратились на свой корабль.
Во время переговоров с американцами бомбардирование не прекращалась.
В 2 ½ часа два вооруженных барказа и вельбот, выйдя с рейда, отправились за мыс Спасение, в Северную бухту и начали бросать там гранаты, находясь сами вне ружейного выстрела. Сейчас же к Северной бухте был штуцерный взвод под командою лейтенанта Линдена.
В 3 ½ часа барказы и вельбот возвратились на рейд и пристали к острову Обсерватории, где разложили огонь и хоронили убитых, при чем производили салют из орудий. В 3 часа 35 минут вторая рота сводного казачьего полубаталиона под начальством есаула Забелло прибыла к Де-Кастри. В 5 ½ часов бомбардирование прекратилось. Фрегат и корвет отошли от берега. В 6 ½ часов приехал на берег г. Чез, а г. Пирс отправился на американское судно.
6-го октября в 6 часов утра штуцерные команды заняли свои позиции на правом фланге, под начальством корпуса флотских штурманов прапорщика Самохвалова; на левом – под начальством линейного № 15-го батальона прапорщика Матвеевского.
В 7 ½ часов утра корвет Encounter снялся с якоря и, выйдя из губы, отправился к S под парами и кливером.
В 8 ½ часов, по уходе парохода, по приказанию командующего войсками, штуцерные команды отозваны в казармы, а на берегу оставлены наблюдательные посты.
В 10 ½ часов фрегат стал на шпринге, бортом к берегу и открыл огонь, направляя выстрелы на казармы.
В 12 часов неприятельский вельбот ходил по рейду, делая промер по направлению к мысу Клостер-Камп.
В 3 часа войска выведены из казарм, так как бомбы и ядра стали ложиться близ оных.
В 5 ½ часов фрегат прекратил огонь, не нанеся бомбардированием никакого вреда.
Днем в 8 часов 40 м. пополудни фрегат открыл огонь по домикам Александровского поста и по мысу Спасения, вследствие чего находившиеся там посты отведены несколько назад, и огонь прекратился.
7 октября в 7 ¾ часов утра приказано переносить американские товары из казарм в новый лагерь.
В 8 часов фрегат поднял флаг и, поворотясь на шпринге бортом к берегу, открыл сильную канонаду ядрами по берегу, а бомбами и гранатами по казармам.
В 8 ¼ часов пришел с моря винтовый корвет и, заняв прежнюю позицию, открыл огонь по направлению на госпиталь и офицерский дом; но снаряды не прилетали или ложились в сторону.
В10 ½ часов , так как бомбы и ядра ложились близ дороги в лагерь, переноска американских товаров прекращена.
В 12 часов осколками бомбы выбило в казарме окна и зажгло ее стену, но огонь был потушен. B 12 ¼ часов два барказа отделились от фрегата и пошли к бухте Сомон, обстреливали берег из карронад. Открытый с нашей страны штуцерный огонь принудил барказы поворотить назад.
В час бомбардирование прекратилось.
В час с четвертью прибыли есаулы Скобельцин и Имберг с 40 казаками 6-й сотни конного Амурского полка.
В 2 ½ часа прибыл линейного № 14-го баталиона подпоручик Поротов стремя музыкантами, 21 унтер-офицером и 159 рядовыми, вслед за ним прибыл 2-й взвод артиллерийского горного дивизиона с надлежащею прислугою.
В 4 ½ часа фрегат пустил одну бомбу по направлению к казармам. В 5 ½ часов роты возвратились в казармы.
(Окончание следует)

Некрупный орёл

НИКОЛКА - рассказ Виталия Тренёва. (Окончание)

(Начало было ЗДЕСЬ)

Двадцатого числа рано утром часовой заметил движение на вражеской эскадре. Три больших корабля и пароход снимались с якоря. На третьей батарее, на остальных батареях оборонительной линии и на обоих кораблях пробили боевую тревогу.
С бруствера третьей батареи видно было, как прямо и влево голубела Авачинская губа, главный рейд, окаймленный далекими серо-лиловыми берегами. Вправо видна была зеленая Сигнальная гора, под скалистым обрывом которой на мысу расположена первая батарея, еще правее была малая губа. У входа в нее стояли "Аврора" и "Двина". Ближе, на косе, отделяющей от рейда бухту, малую губу, находилась большая вторая батарея на одиннадцать орудий. Вдали за кораблями виднелись домики Петропавловска.
Три неприятельских судна, идя вслед за пенящим воду пароходом, медленно приближались. Вот они развернулись бортами к Сигнальной горе, пыхнули белыми дымками. Над батареей № 1, на обрывах Сигнальной горы встала пыль. Долго спустя донесся глухой гром.
– Перелет, – сказал мичман, смотревший в подзорную трубу.
Неприятельские корабли окутались дымом, и глухой гром непрерывно катился по морю. Беглым огнем они били по первой батарее, та отвечала. [Читать дальше]
– Хорошее дело – восемьдесят орудий против пяти! – сказал мичман и вопросительно посмотрел на Синицына. – Наша не достанет?
– Нет! – сердито отвечал комендор.
Со второй батареи пробовали поддержать соседей, но снаряды едва-едва хватали, доставая на излете. С русских кораблей стрелять не могли, так как враг был скрыт Сигнальной горой. Молча, с суровыми лицами смотрели моряки третьей батареи на неравный бой, который вели их товарищи. Первая батарея защищалась храбро, нанося неприятелю урон. Мысок Сигнальной горы был окутан дымом ее выстрелов и пылью, поднятой вражескими ядрами и бомбами из мортир парохода "Вираго". Однако силы были слишком неравны. Прошло около часу, и батарея стала все реже и реже отвечать на выстрелы кораблей и наконец умолкла. Снова запенил воду пароход, и корабли, повернув, пошли к третьей батарее.
– Ну, ребята... – сказал мичман, чуть побледнев, и перекрестился.
Матросы последовали его примеру.
Команды застыли у орудий. Комендоры медленно крутили винты, опуская стволы. Враг приближался. Мичман следил за ним в подзорную трубу.
– Первая, огонь! – крикнул он, махнув левой рукой. – Вторая! Третья!
Орудия рявкнули одно за другим. Ядра легли недалеко от кораблей, поднимая белые всплески. Матросы заряжали и быстро накатывали орудия на место. Николка, морщась от боли в ушах, подтаскивал к орудиям из порохового погреба картузы с зарядами. С кораблей прогремели ответные выстрелы, но ядра вонзились в обрыв, намного ниже батареи.
– Не достанет до нас, ваше благородие, слабо! – крикнул комендор второго орудия Бабенко.
Действительно, угол возвышения неприятельских орудий не давал возможности кидать ядра на батарею, расположенную на высоте тринадцати сажен над морем. Матросы повеселели. Мичман скомандовал беглый огонь, и Николка обливался потом, не успевая подтаскивать заряды. Однако, несмотря на беглый огонь третьей батареи и на залпы со второй, корабли подходили все ближе. Наконец "Вираго" отдал буксир. Корабли стали на шпринг, а пароход развернулся и отошел. На палубах кораблей появились отряды солдат, с баканцев спускали баркасы. (Шпринг – дополнительный канат от якоря к корме судна. Шпринг позволяет кораблю не разворачиваться на якорном месте при переменах ветра или течения.)
– Десант, – сказал мичман. – Приготовить картечь!
– Есть! – отвечали комендоры.
Мичман тревожно посмотрел в сторону городка. Из-за недостатка в гарнизоне людей батареи не имели пехотного прикрытия. В распоряжении главного командования находились стрелковые партии, которые по мере необходимости можно было посылать в угрожаемые места. Мичман снова повернулся к заливу. Десант быстро рассаживался по шлюпкам, и они во всю силу гребцов шли к берегу. Море запестрело от массы гребных судов. Мичман подсчитал, что в десанте было не менее пятисот человек. На батарее же находилось только тридцать пять артиллеристов, вооруженных старыми кремневыми ружьями без штыков.
Мичман переглянулся с Синицыным. Тот нахмурился.
– Вот когда этот обрыв боком нам вылезет, – пробурчал он, намекая на невозможность действовать картечью по неприятелю в мертвом пространстве под обрывом.
В это время раздался нарастающий свист и взрыв где-то позади батареи. В кустах зазвенели по камням осколки.
– Мортира с парохода! – обернувшись к мичману, сказал Синицын. И увидел Николку, волокущего картуз с порохом. Лицо мальчика пылало воодушевлением. Он, улыбаясь и сверкая глазами, смотрел на Синицына.
– Иди с батареи, малый! Уходи, прошу тебя! – сказал комендор.
Но тут мичман крикнул:
– Первое!
И Синицын бросился к орудию.
– Огонь! Огонь! – то и дело кричал мичман.
Орудия с ревом откатывались назад, море вокруг десанта вскипело от картечи. Но шлюпки набегали быстро, скоро они должны были уйти от огня под прикрытие обрыва. Пьию! Пьию! Пьию! – завыло в воздухе над батареей, и бруствер задымился тонкими струйками. Две шлюпки держались в отдалении и оттуда вели огонь. Дым заволакивал батарею. В грохоте орудий не слышно было, как рвались бомбы из мортиры "Вираго", как звенели в воздухе осколки. Матросов то и дело осыпало землей и камнями, но серьезно раненных пока не было.
– Прекратить огонь! – крикнул мичман.
Картечь уже не доставала. Матросы схватились за ружья.
З-з-з-м-м-м! – рвануло бомбу на площадке. Послышался стон. Один из матросов выронил из рук загремевшее ружье. Его ранило осколком в лопатку. Николка, с восьми лет ходивший на охоту вместе с отцом и бивший пулей птицу влет, подхватил упавшее ружье и лег в амбразуру рядом с Синицыным. Тот не стрелял, ожидая, пока неприятель приблизится. Увидев рядом с собой Николку, комендор ничего не сказал, только покачал головой.
Передовые шлюпки десанта подходили к берегу среди фонтанов пены, поднимаемых ядрами со второй батареи и с русских кораблей. Неприятельские корабли перенесли свой огонь на вторую батарею, и она вынуждена была ослабить стрельбу по шлюпкам, чтобы отвечать противнику. Николка, обуреваемый боевым пылом, успел сделать два выстрела, один из которых достал до большого баркаса и отбил щепу от борта. Николка приподнялся на колене, чтобы зарядить ружье, как вдруг почувствовал сильный удар в руку. Опустив глаза, он увидел, что рукав его парусиновой куртки оплывает черной кровью, и тут же почувствовал жгучую боль. Он вскрикнул, и Синицын оглянулся.
– От-то не слухать старших, чертенок! – встревожено сказал комендор. – Иди сюда!
Он отвел Николку за бруствер, быстро оторвал от подола его рубашки длинный лоскут, торопливо заткнул рану куском тряпки, туго стянул руку лоскутом и, подтолкнув Николку в спину, строго сказал:
– Ну, малыш, бог с тобой! Во весь дух беги до лазарета, а то помрешь! – И ласково погладил мальчика по плечу.
Николка хотел что-то сказать, поднял на комендора глаза, наполнившиеся слезами, но Синицын строго погрозил ему пальцем и, нахмурясь, бросился к амбразуре. Пошатываясь и не разбирая от боли дороги, мальчик побрел к батарее.
Подобрав ружье, Синицын глянул вниз и увидал, как солдаты морской пехоты прыгали со шлюпок и, поднимая брызги, бежали на берег по колено в воде. Выстрелы русских моряков трещали непрерывно. То один, то другой солдат спотыкался и, выпустив из рук ружье, падал. Однако наступавших была такая масса, что огонь гладкоствольных ружей не мог остановить их. Одни из них пытались взобраться прямо по обрыву, другие бежали по берегу в обход, чтобы обойти батарею с фланга. Синицын, тщательно целясь, стал стрелять. Мичман, стрелявший лежа, навалившись животом на банкет, положил ружье и глянул в сторону города. Он увидел отряд, быстро двигавшийся к Красному Яру от второй батареи. Это была стрелковая партия в двести человек, бегущая на выручку морякам со штыками наперевес. Мичман прикинул расстояние и увидел, что стрелки не успеют. Красные помпоны на шапках атакующих мелькали в кустах слева от батареи не более как в ста пятидесяти шагах, – прежде чем сибирские линейцы пробегут полдороги, неприятель овладеет батареей и повернет против них орудия...
– Комендоры, бери ерши, заклепывай пушки! – звонко крикнул мичман.
Пора было. На левом фланге батареи несколько французских солдат уже взобрались на бруствер и теснили моряков, отбивавшихся прикладами. Бабенко, Иванов и Синицын успели заклепать пушки, прежде чем их окружили. Все тесное пространство батареи быстро заполнилось атакующими. Ослабевший от цинги Петров был захвачен в плен. Такая же участь постигла и Иванова, комендора третьего орудия... Бабенко бросился из амбразуры, чудом удержался на откосе на ногах и, сшибив по дороге двух задыхающихся от подъема неприятельских солдат, осыпая по обрыву землю, добрался до кустов и спасся. Синицын, заклепав свое орудие, при котором прослужил девять лет, все же не хотел уступить его врагу. Схватив ружье за ствол, он доблестно бился с врагами, пока не разбил приклад. Прижатый к пушке, исколотый штыками, он упал возле нее. Остальные моряки во главе с мичманом, отражавшим удары штыков короткой саблей, пробились к кустам, потеряв несколько человек ранеными.

Николка брел в город. Кровь перестала идти. Туго перетянутая рука онемела, и боль стала глуше. Сойдя с холма, мальчик наткнулся на сомкнутую колонну бегущих на батарею стрелков. Немолодой офицер с обнаженной саблей, увидев раненого Николку, остановился и, тяжело переводя дух, спросил:
– Что на батарее?
И, как бы отвечая ему, кто-то из рядов крикнул.
– На батарее французский флаг!
– Эх, перебили морячков! – скрипнул зубами офицер и побежал дальше.
Один за другим, тяжело и шумно дыша, молча пробегали мимо Николки сибиряки, держа ружья наперевес. И когда последний пробежал мимо, смысл сказанных офицером слов дошел до сознания Николки; он вскрикнул и, придерживая простреленную руку, устремился обратно на батарею. Слезы, оставляя грязную дорожку, потекли по его широкому лицу. На полугоре стрелковая партия встретила отступающих моряков, которые сейчас же повернули обратно.
– Дядя Синицын где? – крикнул Николка мичману, не видя среди матросов своего друга.
Мичман ничего не ответил мальчику. Увидев строящегося для контратаки неприятеля, сибиряки грянули "ура" и прибавили шагу. Удар их был так стремителен, что они опрокинули морских солдат прежде, чем те успели опомниться. Несмотря на то, что враг более чем вдвое превосходил их численностью, они погнали его с батареи. Морские солдаты бежали к своим шлюпкам, бросив пленных и даже своих раненых. Николка вслед за стрелками очутился на батарее и отыскивал глазами комендора. Он увидел его лежащим навзничь возле своего орудия и побежал к нему. Мичман стоял возле комендора, который был еще жив.
– Синицын! – наклонился над ним мичман и, обернувшись, крикнул: – Эй, сюда! Скорее несите на перевязочный комендора!
– Отбили... значит... – чуть слышно оказал Синицын.
Николка подбежал к раненому и, упав возле него на колени, смотрел на комендора, сотрясаясь от всхлипываний. Синицын медленно перевел на пего взгляд.
– А... – сказал он. – Плачешь... идо... идоленок. Ваше благородие... не оставьте... мальчишку...
– Не беспокойся, братец, – сурово хмурясь, чтобы сдержать слезы, сказал мичман.
– Крест мой нательный снимите, на память ему...
К раненому подошел фельдшер, прибежавший вместе с отрядом. Он хотел расстегнуть куртку на груди Синицына, но тот тихо застонал и сказал:
– Не замай... зря...
После неудачного десанта неприятельские корабли стали громить вторую батарею. Но, несмотря на жестокую бомбардировку, им не удалось заставить ее замолчать. Огонь одиннадцати орудий батареи был настолько действен, что корабли, получив большие повреждения, вынуждены были отойти. Первая атака была блистательно отбита.
Конец дня 20 августа Николка провел в госпитале. Он был без сознания от потери крови, однако врачи надеялись спасти его жизнь и сохранить руку.
После четырехдневного ремонта, приведя себя в порядок, на рассвете 24 августа неприятель начал генеральный штурм Петропавловска. После ожесточенной артиллерийской дуэли был высажен в двух местах десант общей численностью до тысячи человек. Он прорвался почти до самого города, но здесь его встретили стрелковые партии и дружинники. Понеся большие потери в ожесточенном штыковом бою, десант обратился в бегство и был сброшен в море. Разгром был полный. Неприятель больше не повторял попыток овладеть городом, несмотря на то, что имел двести тридцать шесть орудий против шестидесяти семи русских (сорок на батареях и двадцать семь на кораблях), семь боевых кораблей против двух русских и значительное превосходство в людях. Два дня союзники хоронили своих убитых на берегу Тарьинской губы. 27 августа их корабли снялись с якорей и ушли в море.

Во время долгой болезни Николки его навещали мичман, Петров, Бабенко и многие матросы. Выздоровев, он снова стал членом команды третьей батареи, жившей на берегу на казарменном положении. Зимою мичман стал обучать его грамоте и арифметике.
– Будешь штурманом, Николка, помяни мое слово, – говорил мичман.
Ни мичман, ни Николка никогда не говорили о Синицыне, но случалось, особенно по вечерам, Николка забивался куда-нибудь подальше и плакал о погибшем друге. И мичман хранил у себя, как дорогую реликвию, серьгу комендора.
Ранней весной по приказу генерал-губернатора Восточной Сибири Петропавловская крепость была упразднена, батареи срыты, и эскадра, забрав с собой все ценное имущество и большую часть жителей, ушла к устью Амура, где в недавно основанном городе Николаевске находился генерал-губернатор Муравьев со своим штабом. Здесь в торжественной обстановке героям обороны Петропавловска были вручены ордена. В числе награжденных был и Николка, получивший георгиевский крест.

Некрупный орёл

НИКОЛКА - рассказ Виталия Тренёва. (Начало)

(Про Тренёва в прошлом посту шла речь, а это сам его рассказ.)

НИКОЛКА

Когда фрегат входил на рейд Петропавловска, маленький камчадал Николка, сын каюра, возившего почту в Большерецк, ловил на взморье крабов, вместе с дюжиной широколицых и узкоглазых товарищей, бродя по колено в холодной воде, среди скользких и мшистых зелено-черных камней. Первым увидел судно семилетний Баергач.
– Транспорт из Охотска! – крикнул он.
"Аврора", на всех парусах выбежав из-за мыса, надвигалась теперь неторопливо и величественно, гоня под носом белый бурун.
Николка загоревшимися глазами оглядывал многоярусные выпуклые паруса, изящные обводы черного корпуса, опоясанного широкой белой полосой с черными квадратами пушечных портов. [Читать дальше]
– Ай-ай, какой молодец! Ай-ай, как птица летит! – восхищенно нараспев оказал он.
По гладкой воде залива далеко разнеслись трели свистков. Черные фигуры матросов замелькали среди пышно вздутых белых парусов, и вот паруса стали быстро таять, обнажая мачты. Загремел, всплеснув, якорь, и судно, замедляя ход, стало описывать полукруг на натянувшемся якорном канате. Все это произошло с чудесной быстротой.
От фрегата отвалил вельбот и ходко пошел к пристани. Николка, поднимая тучи брызг, опрометью выскочил на берег и во весь дух помчался туда же. Остальные, позабыв про добычу, с криками понеслись следом.
Вельбот быстро шел к берегу.
Ча-чак! Ча-чак! – слышен был мерный стук уключин.
– Весла на валик! – раздалась команда.
Узкие весла в один общий взмах, как копья, встали торчком над головами матросов. Вельбот, лихо разворачиваясь, бортом подошел к пристани.
Николка подбежал к мосткам.
Его узкие глаза от удовольствия совсем превратились в щелку, а широкий рот растянулся в блаженной улыбке. Николка восхищенным взором проводил сверкающих пуговицами и эполетами офицеров, которые, выйдя на берег, направились в город. Он пробрался к самому вельботу, непочтительно толкнув трактирщика и подрядчика Кузьмичева, и стал жадно рассматривать красивое суденышко с отполированными дубовыми скамейками, на которых сидели матросы, эти удивительные люди в таких прекрасных костюмах. Горячее желание хотя бы только посидеть с ними рядом охватило мальчика.
Кузьмичев между тем, по праву своего более высокого общественного положения, прежде других жителей завязал степенный разговор со старшиной вельбота.
Загребной Синицын, немолодой матрос с серебряной сережкой в левом ухе, неторопливо раскуривал трубочку. Кузьмичев справился, откуда пришло судно, и, узнав, что из Кронштадта, с уважением крякнул, погладил бороду и продолжал:
– А не слышно ли чего, служивый, в рассуждении военных действий?
Загребной, лениво глядя в сторону, пососал трубку, выждал паузу, чтобы не уронить своего достоинства, и, помолчав, ответил:
– Четыре короля нам войну объявили. Имеют намерение внезапно напасть на здешние места...
– Ай-ай! Солдат серьгу носит, как баба! – воскликнул Николка, неожиданно обнаруживший женское украшение в ушах Синицына.
– Брысь! – негодующе сказал Кузьмичев.
В толпе хихикнули. Синицын вынул изо рта трубку и поглядел на Николку.
– Это что же, у вас тут вроде калмыки проживают или как? – спросил он Кузьмичева.
– Брысь ты, сатаненок! – снова зыкнул на Николку трактирщик и, приятно осклабясь в сторону моряка, пояснил: – Камчадалы это, нестоящие людишки-с.
Невольно сделавшись предметом внимания столь значительных личностей, Николка сначала похолодел от ужаса, но затем решился на отчаянность, и кровь прихлынула к его смуглым щекам.
– Дядя, можно мне тебе лодкам садиться?
Загребной, успевший было вложить трубку в рот, опять вынул ее, снова осмотрел мальчика и, подмигнув матросам, сказал:
– Однако шустрый! Ну, сигай сюды, коли ты такой герой!
Замирая от счастья, Николка перебрался через борт и уселся рядом с Синицыным к величайшей зависти своих друзей.
– Однако пахнет от тебя, вроде как от дохлого дельфина, – сказал Синицын и ободряюще погладил Николку по жестким черным волосам широкой рукой.
– Мы рыба много кушал, потому, – отвечал осмелевший Николка и, сделав паузу, покраснев, выпалил: – Большой буду, матрос буду. Морем пойду!
– Ну-ну, валяй, – добродушно улыбнулся Синицын. – Линьков покушаешь. Чай, не пробовал?
– Не.
– Ну, спробуешь! – улыбнулся Синицын.
Так Николка завязал знакомство с моряками и стал героем среди своих товарищей.
"Аврора" привезла тревожные известия. Вот-вот должна была вспыхнуть война, и Петропавловск-на-Камчатке мог подвергнуться нападению вражеского флота. Фрегат пришел из Кронштадта, минуя многие промежуточные порты, чтобы успеть на Камчатку прежде неприятеля.
Форсированный многомесячный поход неблагоприятно отразился на здоровье экипажа, но это не помешало морякам немедленно приступить к подготовке обороны.
С приходом фрегата городок оживился и закипел тревожной и энергической деятельностью. Вокруг Петропавловска, на взморье и по холмам, зажелтела земля. Возводили новые и укрепляли старые батареи.
Жители Петропавловска содействовали обороне не только своим трудом и средствами. Восемнадцать человек – чиновники и мещане – записались волонтерами в гарнизонную команду.
По плану обороны "Аврору" поставили так, что она одним бортом могла обстреливать часть Авачинской губы. Орудия другого борта решено было снять для усиления береговых укреплений.
Матросы в серых парусиновых куртках под "Дубинушку" выгружали пушки. Лошадей в Петропавловске было мало, и матросы группами, человек по двадцать, впрягались в пушки и тащили их на батареи.
Старший комендор Синицын благополучно выгрузил на берег свое седьмое орудие и два других. Эти орудия предназначались для третьей батареи, у Красного Яра, на крайнем левом фланге оборонительной линии.
Путь предстоял изрядный, около двух верст. Орудия поставили на катки и потащили вдоль берега. Несколько мальчишек, с Николкой во главе, неотступно следовали за медленно двигающимися орудиями.
Грунт был рыхлый, катки грузли, пушки тащить было тяжело.
Синицын, озабоченный и суровый, хлопотал то у одной, то у другой пушки, распоряжаясь толково и внушительно.
Муравьиное упорство и сноровка матросов брали свое, и, несмотря на все трудности, черные пушки медленно, но верно подвигались вперед.
Николке страшно хотелось возобновить знакомство с матросами, присоединиться к ним и тащить тяжелые орудия, покрикивая: "Эх, взяли! Эх, разом! Раз, два – взяли!" Однако Синицын не обращал на мальчика никакого внимания, и когда Николка, собравшись с духом, сказал своей ломаной скороговоркой: "Дядя, здорово!" – Синицын, бросившийся поддерживать пушку, под которую подкладывали каток, отвечал не глядя, с добродушным пренебрежением:
– Айда, айда отседова, мошкара, без ног останешься!
Катки утопали в песке, пушки вязли, и матросы выбивались из сил. Они остановились перевести дух.
– Идолова дорога! – шепелявя, сказал Бабенко, вытерев со лба пот и скручивая цигарку. – С этой дорогой до ночи не управимся.
– Тут кабы доски подкладать... – Матрос Петров робко глянул на Синицына.
– Да, по доскам бы оно пошло!
– Дозвольте на корабль слетать...
– Это же сколько времени уйдет? Да и не дадут. Доски-то потом пропащие будут. Нет уж, видно, страдать...
– Дядя, я доскам принесу! – вмешался Николка.
Синицын обернулся и посмотрел на него своим проницательным взглядом.
– А, шустрый! – сказал он, узнав мальчика. – Берешься? Тут ведь доска нужна не простая – дубовая, опять же толщина...
– Оч-ч-чень хорошая доскам есть! – сказал Николка. – Отойди! – властно и ревниво приказал он маленькому и любопытному Баергачу, трогавшему пушку грязным пальцем.
– Ну, давай неси, – разрешил Синицын.
И Николка в сопровождении стайки товарищей во все лопатки бросился к городку и исчез за бревенчатыми магазинами военного порта.
Не дожидаясь его возвращения, матросы взялись за канаты, за выступы орудийных станков, и снова заскрипел песок...
– Братцы, мальчонка-то доски несет! – воскликнул Петров.
Из-за магазинов показалась вереница мальчуганов, согнувшихся под тяжестью досок.
– Вот доскам! Самая крепкий!
Задыхаясь, Николка сбросил с плеча тяжелый груз. Узкоглазые и широколицые товарищи его, освободившись от тяжести, с трудом переводили дух.
Доски сгодились как раз. Четыре штуки толстых, трехсаженных.
Их поочередно подкладывали под пушки, и дело двинулось быстро.
Николка и его товарищи, ободренные похвалами матросов, принялись усердно помогать. Один тащил канат, другой подталкивал сзади. Хоть от их помощи было больше помехи, чем толку, но матросы не прогоняли мальчишек, видя, с каким усердием, кряхтя и обливаясь потом, они трудятся, покрикивая: "Раз, два – взяли!" – как заправские моряки.
Бабенко подмигнул Синицыну на Николку, тянувшего канат так, что узкие глаза его стали круглыми от усилия, и сказал:
– Ну что за сила у хлопца! Чисто конь – как взялся, сама орудия пошла.
– Не смейся, не смейся, – отвечал Синицын. – Парнишка ничего, старается. Ничего парнишка.
Но вот наконец и бруствер батареи, желтеющий над обрывом среди зеленых кустов. Орудия втащили по крутому склону и расположили на платформах. Дула пушек глядели в гладкие голубые просторы Авачинской губы. (Бруствер – земляное укрепление, вал.)
– Вот, Синицын, хозяйство твое – располагайся! – сказал мичман.
Он указал на небольшую площадку батареи с холмиком земли посредине. Это был пороховой погреб. Позади батареи прямо вплотную начинались кусты.
– Хозяйство-то, ваше благородие, ладно, только больно высок обрыв, – отвечал Синицын с фамильярностью старого, опытного служаки. – В случае штурма, ежели, скажем, десант – большое мертвое пространство. Неприятель вплоть подойдет, и картечью его не встретишь...
– Дядя, пить хотишь? Вода принес! – перебил его Николка, с широкой улыбкой подавая ловко свернутый из бересты бокал. В нем была вода, чистая как слеза.
– Не мешайсь! – нахмурился Синицын.
– Это что за мальчонка? – спросил мичман.
– Калмычонок из тутошних, ваше благородие. Как бы сказать, приблудился. Мальчонка шустрый, старательный.
– А вода-то кстати, дай-ка! – Мичман напился. – Хорошая вода! Где взял?
– Родника тута есть.
– Это хорошо и вообще и на случай боя. Молодец! Неси-ка теперь комендору.
Мичман отдал "бокал", и Николка стремглав рванулся в кусты. Синицын усмехнулся, глядя вслед.
– Шустрый! Мы было с пушками там загрузли в песке – враз расстарался, досок добыл. Мальчонка ничего.
– Обедом его накорми, – сказал мичман.
В стороне между кустов дымил костерок. Варились щи и каша. Скоро матросы сели артелями вокруг бачков.
– Эй ты, как тебя, шустрый! – крикнул Синицын, отыскивая глазами Николку.
Тот хлопотал у орудия, воображая себя в разгаре сражения.
– Пумы! Пумм! – кричал он, наклоняясь к пушке, и после выстрела, приставляя ладонь козырьком, всматривался в даль. – Одна есть! Пумм!
– Ишь артиллерист! А ну, иди обедать!
Николка робко подошел на зов и нерешительно сел между Петровым и Бабенко. Бабенко покосился на него и спросил:
– А ты крещеный ли? Сел тут.
– Ладно, не замай. Ешь, парень, на ложку, – добродушно сказал Петров.
Синицын тоже сел к этому же бачку. Наваристые щи так вкусно пахли, что робость Николки быстро прошла, и он с усердием принялся за дело, уплетая за обе щеки. Изредка, облизывая ложку, он поглядывал на Синицына заискрившимися от удовольствия глазами. Теплое, доброе чувство шевельнулось в душе старого матроса. Он неуклюже погладил Николку по голове:
– Ешь, зверюшка! Эка шустрый!
В несколько дней батарея приняла обжитой, даже уютный вид. Пространство перед орудиями было усыпано песком и выложено галькой. Над орудиями, на совесть надраенными, устроены были легкие навесы. "Кубрик" (землянка) и палатка комендора имели настоящий флотский вид. На правом фланге батареи высился флагшток, и каждое утро после тщательной уборки "экипаж", как называл себя гарнизон батареи, выстраивался "на шканцах" для молитвы и торжественной церемонии подъема флага.
Все тридцать пять человек имели точно обозначенный круг обязанностей. Жизнь была расписана по минутам, как на корабле. Как-то само собой получилось, что Николка стал членом "экипажа". Он появлялся на батарее чуть ли не на заре и проводил там весь день. Веселый, разбитной, всегда готовый на помощь и услуги, он то помогал суровому Синицыну наводить лоск на орудие (комендор снисходительно допускал до этого таинства), то разводил коку огонь в очажке. А особенно угождал он тем, что часто доставлял в котел для приварка отборную рыбу. В рыбной ловле он был непревзойденным мастером.
Матросы привыкли к мальчонку, а Синицын привязался к нему со всей сдержанной силой суровой одинокой души. Стесняясь своей привязанности к мальчику, комендор относился к нему грубовато, с ласковой насмешливостью; избегая подлинного имени, он звал его обычно: "эй, ты" или "эй, шустрый", а в разговорах с третьими лицами называл калмычонком.
Постепенно Николка приобрел внешний вид, который не резал морского глаза. Старая матросская шапка, куртка и штаны, ушитые по росту, заменили жесткую, лоснящуюся от тюленьего и рыбьего жира повседневную его одежду.
Николка был счастлив. Его давней, недосягаемой мечтой было сделаться моряком, плавать на великолепных белокрылых кораблях, которые он видел только издали. Ему казалось, что теперь мечта его начинает осуществляться.
На батарее люди жили ожиданием боя. С простотой, словно о чем-то самом обыкновенном, говорили они, что надо будет сделать, когда придет "он". Мичман и комендоры изучали позицию, делали пристрелку, расходуя, впрочем, незначительный боевой запас скупо.
Все это восхищало и занимало Николку. В душе его вырастала неприязнь к "нему", который должен был напасть на третью батарею, и он все сильнее привязывался к простодушным и добрым морякам, к брустверам и навесам родной батареи и особенно к сивому комендору с серьгой.

– Синицын, – сказал однажды мичман, – собирайся. Через час пойдешь со мной в город, а оттуда на фрегат к начальнику артиллерии.
– Есть, ваше благородие! – отвечал Синицын и замялся, не уходя.
– Ты что хочешь сказать? – спросил офицер.
– Тут, ваше благородие, такое дело... калмычонок этот... – сказал комендор, отводя глаза в сторону.
– Ну?
– Да надоел, ваше благородие; на фрегате хотит побывать. Настырный мальчишка, прямо сказать. Не иначе, придется согнать с батареи.
Мичман улыбнулся:
– Ладно, бери с собой питомца, пусть посмотрит.
Суровое лицо комендора просветлело.
– Повадился, чертенок... чисто беда... согнать его долой... – ворчал он, в то время как выражение его лица говорило о совсем иных чувствах.
Частная шлюпка доставила на фрегат мичмана, комендора и Николку, смотревшего на приближающийся корабль восхищенным взглядом.
Когда мальчик, едва дыша от волнения, поднялся по трапу и ступил на палубу, расчерченную темными полосками смолы между узкими, выскобленными до белизны досками, и увидел все сложное могучее снаряжение большого парусного корабля, он оцепенел.
– Вот, господин лейтенант, – шутливо сказал мичман вахтенному офицеру, беря за плечо Николку, – сей любознательный монголец прельщен морскою службою и жаждет осмотреть военное судно.
Лейтенант посмотрел на "любознательного монгольца", улыбнулся и разрешил.
– Баловство-с, ваше благородие... Что ж ты молчишь? Кланяйся их благородию, – сказал Синицын.
Он провел Николку по кораблю, делая вид, что ходит только по своему делу, и давал объяснения отрывистым, недовольным тоном.
Так он показал мальчику почти все судно и даже слазил с ним на марс.
Эта экскурсия еще больше усилила любовь Николки к морскому делу.

В Петропавловск прибыло подкрепление – транспорт "Двина" из Охотска, привезший сибирский линейный полубатальон. Гарнизон увеличился на триста пятьдесят человек: теперь в нем было восемьсот семьдесят девять солдат и матросов и сорок два офицера. Половину этого количества составляла артиллерийская прислуга.
Восемнадцатого августа большая парусная эскадра и пароход вошли в Авачинскую губу. Корабли стали на якоря далеко за пределом досягаемости пушечного выстрела. Это был неприятель – англо-французская эскадра.
Все семь батарей оборонительной линии и "Аврора" с "Двиной" были приведены в боевую готовность.
День прошел тревожно, но неприятель вел себя тихо, не делая попыток к нападению.
Женщин и детей спешно вывозили из города в село Авачу, за двенадцать верст от моря.
Гарнизон третьей батареи весь был на бруствере, вглядываясь в неприятельские суда, темневшие во мгле пасмурного дня, далеко, почти у противоположного берега рейда.
– Дядя, теперь она стрелять будет или ты?
Синицын молча посмотрел в взволнованное лицо Николки.
– Вот что, шустрый, – сказал он необычно мягко, – иди-ка ты до мамки.
Николка, насупясь, опустил голову.
– Слышишь ты? Команду сполнять надо!
– Не пойду! – тихо и упрямо сказал Николка
– Ухи надеру!
Синицын вывел мальчика на тропинку за батарею и, порывшись в карманах, достал пятак.
– Иди, пряников себе купишь. Иди, а то господину мичману скажу!
Николка медленно и неохотно пошел по тропинке вниз. Через час мичман, проходивший по батарее, наткнулся на Николку, с усилием тащившего охапку хвороста для кока.
– Это что?! – сердито спросил офицер. – Ты зачем тут? Синицын!
– Я!
– Почему мальчишка на батарее? Отправить к родным!
– Экой упорный! – покачал головой Синицын. – Я, ваше благородие, ему приказывал, а он не слушает... Ишь как юлит, чтобы остаться...
– Пусть Петров сведет. Женщин и ребят в Авачу велено отводить, нечего тут!
Петров за руку повел в город насупившегося Николку.
Этот день и следующий прошли спокойно. Перед вечером Синицын, сидя в амбразуре, покуривал трубочку, задумчиво глядя на простор голубого рейда, на далекие вражеские корабли. Вдруг позади него раздался шорох. Комендор, ленясь повернуть голову, скосил глаза и увидел Николку, который кланялся ему, заискивающе улыбаясь. В руках он держал несколько серебристых рыбин чавычи, до которой все на батарее были большие охотники.
– Как мне тебя понимать надо? – строго спросил комендор.
– Дядя, не гоняй меня, шибко прошу. Все делать буду! Совсем бояться не буду, как настоящий матрос. Не гоняй!
Николка остался на батарее.
(Окончание следует)

Некрупный орёл

Известие из Гамле-Карле-бю (2 часть)

(Начало здесь)
Флаг-офицер адмирала Плумриджа, первый лейтенант парохода «Леопард» г. Прист (Рriest), начальствовал десантом в Улеаборге (*). [* В «Le Мoniteur Universel» № 184 находим: Globe, 1-еr Juillet: Le lieutenant Рriest, qui s'est distingué dans les dernières орérations dе lаВаltique, vient d'êtrе рromu au gradе dе сарitaine.]

Вопросы, предложенные пленным (В) — Ответы пленных (О):
В. Какие были отданы приказания, когда они выйдут на берег?
О. Приказаний еще не было отдано, и вообще приказания команде не объявлялись ни теперь, ни прежде.
В. Куда пошли ваши пароходы и где находится адмирал Плумридж?
О. Нам неизвестно.
Collapse )